Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Мы сели с Надеждой Ивановной (Поскрёбышевой). Музыка, пение, игры, танцы – а я чуть не реву…

– Пойдите – поплачьте!.. – заметила Надежда Ивановна.

– Не пойду! – заупрямилась я.

Надежда Ивановна ушла в столовую, а мы остались.

– Чем так сидеть – пойдем в круг, Вера! – говорю я.

Встали. Войдя в круг, я подняла глаза: Зинаида Павловна («Соколка») стояла напротив. Она посмотрела на меня, улыбнулась, приподняла брови и чуть-чуть одобрительно кивнула головой. Я улыбнулась тоже, но мне стало почему-то немножко совестно, и я опустила глаза… Мало-помалу хандра проходила, и к концу вечера я была уже спокойна…

Вечер кончился. Надежда Ивановна (Поскрёбышева) пошла домой. Мы побежали за ней.

– Ниночка, милая, принесите мне веер, он в столовой! – попросила она. Мы сбегали. У меня заболело сердце…

– Dormez bien!78 – пожелала на прощание Надежда Ивановна, но это легче пожелать, чем исполнить: я не спала до трех часов…

Вечер прошел, прошли волнения. Остались пустота в сердце, грусть в душе, отчаянное равнодушие, необыкновенная раздражительность и сильная усталость…

Целый день я лежу в каком-то полудремотном состоянии. Действительность – и вчерашняя, и сегодняшняя классная – кажется смутным, неясным сном, и все-таки от нее трудно оторваться. Слышатся знакомые голоса, видятся странные сны: действительность сквозь туман полудремы… Вставать трудно и тяжело, точно этот полусон сковал все члены и окутал мозг густым, непроницаемым туманом…

Сейчас же после вечера мне пришлось снова засесть за рисование. К 7-му числу (ноября) я должна была нарисовать виньетку (украшение) – к нашему поздравлению Юлии Васильевне (Попетовой).

Я рисовала несколько дней – и так волновалась, что почти ревела над рисунками. Я не могу рисовать спокойно, я рисую всегда в полулихорадочном состоянии…

К субботе (6 ноября) мне было совсем некогда учить уроки, и я отказывалась (отвечать) по всем предметам. Хорошо, что их было только два: первый и третий уроки. Но мне пришлось ждать Надежду Васильевну (Арбузову) и Василия Гавриловича (Утробина), а Мария Федоровна (Знаменская) за вторым уроком искала меня «днем с огнем», что говорится. Она дала писать поздравление (от педагогического персонала) и обещала еще дать поздравление – от девочек.

И вот за этим обещанным я и пришла к учительской – после третьего урока. Мария Федоровна увидела меня оттуда, взяла какую-то бумажку и пошла к дверям. Надежда Васильевна и «Соколка» смотрят на нас, а я, ничего не замечая, разговариваю с Марией Федоровной – и улыбаюсь во всю рожу. Они тоже хохочут…

Едва мы с Марией Федоровной успели обменяться несколькими словами, как из учительской выходит Василий Гаврилович.

– Я должен присутствовать! – говорит он и берет у Марии Федоровны бумажонку.

Мы отходим в сторону. Прочитав всё, Василий Гаврилович отдал мне свое маранье и сказал:

– Чуть что – сейчас ко мне!..

Я ушла… И дома весь вечер рисовала и писала, не выходя к гостям, пришедшим поздравлять тетю. Потом мне пришлось сбегать к Марии Федоровне и Надежде Васильевне, у которой я взяла портфель (папку) для юбилейного поздравления. Он был очень прост. Но в нем было вложено рисованное «буквами Бём»79 поздравление под изящной виньеткой – уж и посидела я над этим! – и крышка его была украшена акварельным же рисунком…

О юбилее уж напишу потом: теперь – поздно…

Глава 3

1911 год

11 ¾ часа ночи.

Сегодня уехали мы, завтра едет тетя Аничка. Двои проводы – одни за другими. Мы отправляемся в Казань, а тетя – в Петербург и Крым…

Вчера у нас были гости: С. Н. с Надей, Олей, Милей и Борисом. Посылали еще за Гришей80. Он не поверил мне вчера, что мы едем, и был сегодня на пристани, чтобы удостовериться. Я сомневалась, что он придет меня провожать, хотя и не отрицала возможность этого, но чего я уж никак не ожидала, так это что он явится со своей сестрицей. А Зинаида Александровна (Куклина) говорит, что он настолько торопился на пристань, что забыл взять для меня ландыш, хотя весь день твердил об этом. Но вот задача – Зинаида Александровна при прощании заметила:

– Соблаговолите черкнуть мне словечко!..

На что я ответила:

– С удовольствием! – совершенно не соображая, о чем она просит.

И только теперь, когда я это всё обдумала, я стала в тупик: что я буду ей писать?!..

7 часов 40 минут утра.

Пребессовестнейшим образом не спала всю ночь: сначала ждали пересадки, которая и произошла – около пяти часов (утра), а потом – просто не могла уснуть…

Со вчерашнего вечера (8 июня) не пила чаю – и поэтому отчаянно хочу пить. Мама спит, чаю добыть нельзя. Поэтому со скуки мы то походим по пароходу, то залезем в каюту – и смотрим в окно…

С нами едет Анка Лаптева…

От нечего делать рисую разную ерунду. Очень жалко, что нет масляных красок…

Сейчас – остановка у пристани Горки…81

Маленькая Леночка, с которой мы занимались вчера, сошла.

Теперь проводим время в обществе Алены и Анюты Лаптевых.

Вчера у меня был еще собеседник – Толя Мальвинский. Обыкновенное пароходное знакомство. Сначала он показался мне шалопаем, а потом оказалось, что это – серьезный и вполне корректный молодой человек, только что кончивший гимназист – и медалист при этом. Любит свою Кукарку до восхищения – и нахваливает мне свои дачи. Звал меня к себе на дачу и при прощании заметил, что там я, наверно, очень быстро бы поправилась, так как они (дачи) все – в сосновом лесу…

В Кукарке он и сошел…

Есть здесь (на пароходе) один, как говорят, учитель – музыкант и художник. Мне хотелось бы с ним познакомиться, чтобы сунуть нос в его рисунки. Не удалось!..

Красот природы не описываю. Я только наслаждаюсь ими и вспоминаю прощальные слова Гриши (Куклина):

– Счастливая: это такая красота – все виды!..

– Посмотри-ка, Маруся, у меня в самом деле стоит «пятерка» по геометрии? – крикнула я со своего места, видя, что Маруся Бровкина82, подлетев к кафедре, заглянула в классный журнал.

– Господа, а Анна Васильевна (Смирнова) выставила в журнале (оценки) за «письменный» (контрольную работу)! – и еще трое (одноклассниц) в одну секунду очутились там же. Бедный журнал порядком-таки пострадал от четырех пар рук в эти мгновения…

Но не успели – и они, и я – удовлетворить свое любопытство, как уже великолепный «дядя Федя» появился на пороге класса. С обычным полупоклоном вошел он в класс и, медленно пройдя к кафедре, сел в кресло и обвел его (класс) спокойно-серьезным взглядом.

Урок начался…

Воспоминание:

В роскошный день, в лесах родного края,С букетом трав и с Вами я иду.Здесь дышит вольно грудь моя больная,И аромат лесной я жадно пью.

Мне шепчет лес таинственную сказкуПро ширь, свободу и любовь мою…Под ветерка порывистые ласкиЯ вижу сон волшебный наяву…83

Тембр ее голоса, интонации – красивы, но, в общем, она мне не нравится. Рассказывать не умеет, спрашивает скучно – и почти одно и то же каждую (ученицу). Явление для меня непривычное… Манеры у этой особы ужасные: разляжется с локтями на кафедру и думает, что хорошо!.. Это – Перцева84. Хоть бы поскорей убиралась… (За словесностью.)

Совершенно не могу примирить добрые отношения Цесаревны Елизаветы к крестьянам и презрительный взгляд на них Императрицы Елизаветы Петровны. Спросить бы «Фединьку», чем это объясняется?..

(За историею.)

– Нина, без меня ничего не читали?

– Нет, а что?

– Да ничего. Я только думала, что читали… У тебя в дневнике все уроки записаны? Если да – дай списать!..

– Уроки не записаны. Да и дневника-то нет, он еще «гостит» у Александры Николаевны…85 – Нина, рано ли вы соберетесь у меня?

– Когда?

– Да сегодня…

– Спроси Шурынду86 и Марусю (Бровкину). После урока я тебе скажу относительно того, могу ли прийти я…

– Какая сегодня будет история? Никак не могу сообразить…

– Русская. Задано до Екатерины II. (Из «бумажного» разговора двух Нин за уроком.)

– Шурындушка! Цветы-то на (гимназический) вечер можно?

– Какие? Живые – можно, и то – мелкие, а крупные и большие бутоньерки87 – запрещено…

– А как-то говорили, что живые-то и нельзя… Ты откуда это знаешь?