История войны 1814 года во Франции - Модест Иванович Богданович

при Бар-сюр-Об 15 (27) февраля. – Описание местности. – Расположение французских войск. – План действий союзников и распределение их войск. – Занятие позиции французскими войсками. – Обходное движение графа Палена и принца Евгения Виртембергского. – Наступление князя Горчакова. – Подвиг Калужского пехотного полка. – Наступление войск графа Вреде. – Отступление французов. – Потери. – Отбытие графа Витгенштейна. – Письмо короля прусского к Витгенштейну. – Причины слабого преследования. – Отступление Удино к Вандевру. – Наступление кронпринца Виртембергского и Гиулая. – Дело при Ла-Ферте-сюр-Об 16 (28) февраля. – Отступление французов к Бар-сюр-Сен. – Потери обеих сторон. – Договор, заключенный в Шомоне.

По прибытии к Труа князь Шварценберг, изъявляя намерение отвести вверенную ему армию на правый берег Сены, имел в виду отступать далее. 11 (23) февраля, рано утром, была отдана диспозиция, на основании коей все войска, остававшиеся впереди

Труа, получили приказание перейти за Сену, по мостам в город, а равно выше и ниже его, и потом уничтожить переправы. Те же, которые уже находились на правой стороне Сены, должны были отступать к Бар-сюр-Об, Бриенну и Бар-сюр-Сен1. Шварценберг настаивал на том, чтобы избегать сражения. Причины тому довольно ясно выказываются в одном из его частных писем, от 26 февраля н. ст., три дня спустя по отступлении армии за Сену, когда главная квартира уже перешла в Шомон. «Император Наполеон собирает все свои силы, – писал союзный фельдмаршал, – чтобы дать нам сражение у Труа. Это именно и заставило меня не принять боя. Главная же причина, побудившая меня избегать генерального сражения, заключалась в том, что в случае потери его при отступлении от Труа к Рейну, наша армия могла бы совершенно расстроиться. Предпринимая зимний поход, мы надеялись застать врасплох Наполеона, не дать ему времени приготовиться к обороне и принудить его к заключению выгодного для нас мира. Мог ли я упорно продолжать действия без базиса, имея определенной целью мир и не надеясь достигнуть его? Генеральное сражение с неприятелем, отстаивавшим свою самобытность, ободренным частными успехами и ведущим войну в собственной стране, где все жители готовы вооружиться вблизи столицы, снабжающей его обильными средствами, – такое предприятие могло быть оправдано только крайней необходимостью. Возможно ли было мне в таких обстоятельствах принять сражение внутри Франции, не обращая внимания – ни на охранение моих флангов и тыла, ни на восстание крестьян, ни на присутствие при армии союзных монархов?

Для меня не важно, что журналисты кричат: ах! если бы в челе этой прекрасной армии был кто-либо другой, то было бы сделано несравненно более. Но я не мог бы в Ворлике[57] наслаждаться покойно благами, дарованными мне Всевышним, если бы голос моей совести отозвался ко мне с упреком: у тебя не достало духа пренебречь мнением Света; ты действовал против своего убеждения, и оттого торжествует Франция, видя гибель прекрасной армии тебе вверенной!

Много, очень много перенес я страданий, решась не принимать боя, однако же, нсмотря на то, я держался твердо своего убеждения, и ничто не могло поколебать меня. Я отвел войска в наилучшем порядке за Обе. Блюхер двинулся вправо, чтобы соединиться с Винцингероде и Бюловым и собрать армию в числе 120 000 человек между Реймсом и Суассоном. Таким образом будет развлечено внимание неприятеля. Резервы мои стоят между Шомоном и Лангром. Подобное расположение даст мне возможность поддерживать войска, стоящие против Ожеро, если они будут вытеснены из долины Саоны, а в случае неудачи – притянуть к себе передовые корпусы, оставленные на Обе. Это способствует мне угрожать выдвинутым вперед неприятельским войскам, выждать прибытие моей резервной армии и выиграть время для ее размещения. По моему мнению, я действовал правильно. Пусть кричат сколько угодно. Меня успокоивает убеждение, что я поступил как следовало»2.

Так старался князь Шварценберг оправдать нерешительность своих действий. По его убеждению, не следовало вступать в сражение с гораздо слабейшей армией, потому что жители страны поголовно восстали против союзников (чего вовсе не было), и корпус Ожеро угрожал их сообщениям. Правда, по известиям, тогда полученным в главной квартире, этот корпус усилился до 27 000 человек, но большая часть его находилась в Лионе, в расстоянии 250 верст от сообщений Главной армии с Рейном, и к тому же достаточно было обратить против Ожеро часть союзных резервов, подходивших к Рейну. Но Шварценберг и его советники, имея свои особенные понятия о военном деле, хотели действовать наверно, что невозможно, и считали быстрое вторжение во Францию несогласным с правильной системой ведения войны. Говорят, будто бы на замечание одного из английских генералов, находившегося в главной квартире князя Шварценберга, что «отступление к Лангру могло повести к отступлению за Рейн», один из австрийских генералов отвечал: «Тем лучше! Мы спустимся вниз по течению реки и приступим к формальной осаде Майнца»3. Ежели ко всем этим превратным суждениям присоединим влияние политики Венского Двора, то станем ли удивляться отступлению стотысячной армии из опасения встретиться с неприятелем, могшим противопоставить ей не более шестидесяти тысяч человек?

Как император Александр и король Фридрих-Вильгельм руководились совершенно другими видами, то в главной квартире возникло разномыслие, угрожавшее расторжением коалиции. Лорд Кестельри, прибыв из Шатильона в Труа, чтобы удостовериться лично в положении дел, был до того напуган несогласием и колебанием, им замеченными во всех действиях союзников, что считал необходимым заключить мир как можно поспешнее, для избежания бедствий, угрожавших Европе. Генерал Толь, постоянно находясь при князе Шварценберге и видя, какое сильное влияние на него имели Меттерних и Гофкригсрат императора Франца, не ожидал ничего хорошего при таком образе ведения войны, и потому в беседах его с князем Волконским и графом Нессельроде любимым предметом был мир. По свидетельству его, только лишь император Александр постоянно стремился к предположенной им цели – низложению Наполеона, поставляя на вид своим союзникам, что никакой трактат с властителем Франции не мог упрочить спокойствие Европы4.

В продолжение этих колебаний главной квартиры пришли 10-го (22-го), в пять часов пополудни, депеши Наполеона и Бертье к императору Францу и Шварценбергу, заключавшие в себе хвастливые показания о числе французской армии, и хотя, по-видимому, нельзя было верить таким сведениям, однако же они послужили к увеличению сомнений и нерешительности князя Шварценберга5.

11-го (23-го), по отдании диспозиции к отступлению Главной армии, был собран в 8 часов утра у короля прусского в Труа совет, на котором кроме трех союзных монархов и князя Шварценберга находились дипломаты и весь главный штаб. Здесь было решено послать одного из шварценберговых адъютантов, князя Венцеля (Венцеслава) Лихтенштейна, с письмом к Бертье, в коем союзники предлагали заключить перемирие; для придания же веса переговорам положено