Пьер Губер - Мазарини

Другие историки «пахали те же борозды, углубляя или расширяя их», и это необходимо признать. В Лотарингии Ги Кабурден измерил всю глубину экономической катастрофы XVII века: многие деревни потеряли две трети жителей и даже в конце XVIII века прежний уровень еще не был восстановлен. Катастрофа началась еще до прихода Мазарини к власти, в эпоху опустошений и разора Тридцатилетней войны. Ги Кабурден лучше других изучил безжалостную систему обогащения буржуа (на примере города Туля) за счет бедняков, измотанных кризисами и вынужденных залезать в долги, чтобы выжить. Тот же безжалостный механизм экспроприации имущества должников был характерен для Иль-де-Франс. Ее исследовал й описал Жан Жаккар, что кладет конец всяким спорам о ситуации в Северной Франции, куда входит и Парижский регион.

В течение пяти лет (особенно в ужасном 1652 году, когда солдаты короля, Конде и Лотарингии опустошали все вокруг, действуя в унисон с пагубными погодными условиями и вспышками эпидемий чумы) тридцать тщательно изученных деревень потеряли от 25% до 30% жителей; в том же 1652 году в нескольких приходах число могил увеличилось в пять, а где-то и в десять раз. Пропитание добывалось с трудом, еда стоила дорого и была плохого качества, урожайность земель падала. Поэтому возобновилась практика закладывания владений под проценты, а еще более жестокий механизм расправы с должниками объяснялся близостью всесильной столицы. Бедные крестьяне потеряли почти все имущество, «середняки» попали в полную зависимость к богачам, некоторые — самые зажиточные — землепашцы не избежали посягательств со стороны богатых парламентариев и банкиров из Парижа, которым удалось «обескровить» даже небогатых дворян. Париж одержал победу над ослабевшим крестьянством, уцелели разве что самые богатые. К 1660 году, накануне великого кризиса 1661—1662 годов (о нем часто забывают), положение не улучшилось. Жан Жаккар пишет о давно не паханных землях, ставших целиной, о разрушенных фермах, засохших садах, новых спесивых хозяевах, бедных крестьянах, низведенных до уровня поденщиков на своих прежних фермах; потеряв все, они пополняли ряды нищих парижских плебеев. Жана Жаккара трудно заподозрить в том, что он «нагнетает обстановку», однако отметим, что он изучал Южное предместье, сильнее разрушенное солдатней (Восточное и Северное тоже пострадали, но меньше). Если перенестись на двадцать километров на север, в район вокруг Бове, где не фрондировали, Ни разу не переживали нашествия, не сражались (там прошли полки короля, грабившие курятники и нападавшие на девушек), мы сможем сделать несколько интересных выводов. С одной стороны, Цена на хлеб на рынках, точно известная, в годы, Фронды (здесь не бунтовали) взлетала в три раза, а то и больше, достигая высшей точки в 1650 и 1652 годах. Отсюда классические трудности с питанием, нищета, эпидемии (особенно желудочные) и обычные социальные бедствия (долги, захваты имущества и экспроприация: так крупные торговцы за несколько лет становились обладателями сельскохозяйственных угодий). То же самое мы наблюдаем в Иль-де-Франс в 1659—1660 годы, хотя здесь не было ни войны, ни эпидемий чумы, просто плохие урожаи следовали один за другим со всеми вытекающими отсюда последствиями (усугублявшимися неумелым или слишком ловким распределением). В районе Бове в период с 1649 по 1652 год в два или три раза увеличилась смертность, наполовину сократилась рождаемость. В большом городке Муи число похоронных процессий за три месяца в начале 1648 года возрастает в пять раз и доходит до сотни в третьей четверти 1649 года. Такой же цифрой отмечены две последние четверти 1652 года. Неужели такая смертность вызвана неурожаями? Или болезнями? Следует учитывать обе причины и не ссылаться на бесчинства солдат и вину Мазарини.

Взлет дороговизны в 1650 году

Нам пора от региональных примеров перейти к рассмотрению более общих проблем и явлений середины XVII века. Мы можем это сделать, опираясь на обширные материалы Бирабена о чуме, на материалы Броделя о ценах и исследования Дюпанье о демографии.

Жан-Ноэль Бирабен, крупный исследователь чумы (настоящей чумы — бубонной и легочной, поскольку чумой называли любую заразную болезнь), считает, что самые серьезные эпидемии случались до 1644 года, а пика эпидемии достигли в 1606 и 1630 годах: он пишет, что два этих года унесли по крайней мере 1,5 миллиона жизней. В эпоху Мазарини около тридцати городов (мы больше знаем о городах, где осталось много документов) переживали эпидемии; почти все они расположены на юге, в Лангедоке и Аквитании (Монпелье, Нарбонн, Тулуза). Больше всего эпидемий было в 1652 (опять этот проклятый год!) и 1653 годах. Все города за исключением Бордо находятся вне пределов влияния Фронды и Мазарини. Бирабен считает, что с 1644 по 1657 год чума свела в могилу более 200 000 человек. Эта цифра завышена: скорее всего, речь идет о нескольких болезнях, которые называли «чумой», в том числе, об ужасной эпидемии дизентерии, разразившейся в Бретани и Анжере в 1639 году и описанной Франсуа Лебреном и Аленом Круа.

Во времена Мазарини эпидемий чумы не было, если не считать небольших вспышек на юге. Скачки цен на зерновые и на похоронные услуги не могут не быть связаны. Двадцать лет назад увидела свет необычная замечательная работа Фернана Броделя «Цены в Европе с 1450 по 1750 год». Изучение диаграмм Броделя показывает, что повсюду, от Польши до Англии и в том числе и во Франции (за исключением юга страны), высшие точки роста цен отмечены в 1650 году. Не рассматривая все факторы, объясняющие ситуацию (метеорологические условия!), отметим, что нищета, дороговизна и голод из-за неурожаев в Париже, в Иль-де-Франс и других местах не могут рассматриваться отдельно друг от друга. Все вышеперечисленные факторы действовали повсюду в Европе за исключением средиземноморской зоны (во Франции это Лангедок и Прованс).

Ограничившись французским королевством Жак Дюпакье и его команда пытались воссоздать историю населения страны. В многочисленных таблицах, диаграммах и картах Дюпакье годы Фронды всегда отмечены пустыми клеточками на кривой крещений и пиками на кривых захоронений. Он приводит необыкновенную диаграмму, составленную Морисо для области Атис: 130 смертных случаев за летний триместр 1652 года, а в остальные триместры — около двадцати. Приводятся также карты, отмечающие, в рамках департамента, «пиковые» годы захоронений и «провальные» годы крещений. Мы интерпретируем события, ссылаясь очень осторожно на «крупные вехи истории и географии действия Фронды», что невозможно оспаривать и невозможно считать достаточным.

Если верить региональным анализам, произведенным на основе серьезных документов, можно констатировать, что исключительно высокая смертность, зарегистрированная в пятидесятые годы, не отмечена в Бретани (по данным Алена Круа), слабо проявилась в Анжу, Лангедоке и Нижнем Провансе, обследованных соответственно Франсуа Лебреном, Эмманюэлем Леруа Ладюри и Рене Баэрелем. Фронда, как и годы правления Мазарини, в целом не может рассматриваться только в трагическом ключе и в черных тонах. Иначе разве могло бы королевство выжить и победить?

Несколько сотен, возможно, несколько тысяч приходов пережили в период с 1648 по 1652 год (в январе 1653 года 193 прихода Парижского диоцеза еще получали регулярную помощь) огромные несчастья с количеством смертей, ужасающих чувствительные души людей XIX века. Между тем во французском королевстве было около тридцати тысяч приходов, и нам доподлинно известно, что более двадцати тысяч жили как обычно, о чем свидетельствуют документы эпохи. Кроме того, если не считать некоторые районы Иль-де-Франс, Шампани и Пикардии, которым на восстановление понадобились годы, можно констатировать, что, начиная с 1653 года, урожайность начала расти: даже на парижских рынках цена на пшеницу, (и, следовательно, на хлеб) весной 1653 года держалась на среднем уровне и осталась таковой до 1659 года. Почти всюду крестьяне приступили к каждодневной традиционной работе, выбиваясь из сил, чтобы погода, например осенние дожди, не испортила дела (временами дожди шли не переставая /1654—1655 годы/). Если не считать двух-трех эпидемий, смертность не росла, не снижалась и рождаемость (во всяком случае, до великого кризиса 1661—1662 годов, которым ознаменовалось «взятие власти» Людовиком XIV).

Наконец, в ткацкой промышленности, торговле и морских перевозках имели место некоторые трудности (на крупных производствах Амьена падала выработка тканей, снижался экспорт ценного бретонского полотна), но они не были непреодолимыми. В Бордо, вечно волновавшемся городе, в 1651 году был зарегистрирован заход 446 голландских кораблей с водоизмещением около 75 000 тонн, бравших на борт продовольствие, а не только вино и водку. Если так же обстояло дело в Ла-Рошели, избавившейся от бед, и повсюду в зоне морских солончаков, в Нанте и в многочисленных бретонских бухточках, где стояли быстроходные лодки, заходившие во все порты от Нидерландов до Португалии, и если принять во внимание слабость испанского флота и кризис в Англии, станет понятно, что позволило Мазарини и Фуке вернуться к морским и колониальным проектам и стать судовладельцами. Своим процветанием Франция обязана не только обрабатывавшейся с любовью земле, но и морю, приносившему королевству золото и серебро в обмен на экспортные товары — вино и водку из районов между Луарой и Адуром, ткани и полотно из обширных северной и западной зон, в хорошие годы — на пшеницу, кормившую часть Европы, необходимую всем соль, производившуюся между Луарой и Жирондой (Бурнеф и Бруаж) и в Пекке, что в Лангедоке (ее везли по Роне). Содержание серебра в турском ливре (8,33 грамма) не падало (за исключением падения, связанного со спекуляциями 1652—1653 годов), хотя курс ливра по отношению к гульдену на Большом рынке в Амстердаме опускался на 20%.