Константин Станюкович - Вокруг света на Коршуне

Зато как они довольны, когда дует ветер и корвет идет под парусами. Дела им почти никакого - только во время авралов, то есть работ, требующих присутствия всего экипажа, они должны выбегать наверх и помогать "трекать" (тянуть) снасти, исполняя роль мускульной силы, да во время некоторых учений. В кочегары преимущественно выбираются крепкие, выносливые люди из новобранцев флота, и служба их хотя и тяжелая, все-таки не такая, полная опасностей и риска, как служба матроса, и потому новобранцы очень довольны, когда их назначают кочегарами.

Все офицеры в кают-компании или по каютам, Степан Ильич со своим помощником и вахтенный офицер, стоявший вахту с 4 до 8 часов утра, делают вычисления; доктор, осмотревший еще до 8 ч. несколько человек слегка больных и освободивший их от работ на день, по обыкновению, читает. В открытый люк капитанской каюты, прикрытый флагом, видна фигура капитана, склонившаяся над книгой.

Из кают-компании долетают разговоры и звуки игры на фортепиано мистера Кенеди. Он любит играть и играет недурно. Один только старший офицер, хлопотун и суета, умеющий из всякого пустяка создать дело, по обыкновению, носится по корвету, появляясь то тут, то там, то внизу, то на палубе, отдавая приказания боцманам, останавливаясь около работающих матросов и разглядывая то блочок, то сплетенную веревку, то плотничью работу, и спускается в кают-компанию, чтобы выкурить папироску, бросить одно-другое слово и снова выбежать наверх и суетиться, радея о любимом своем "Коршуне".

Володя уже не испытывал волнения первых дней своего нового положения в качестве вахтенного начальника. Уж он несколько привык, уж он раз встретил шквал и управился, как следует: вовремя увидал на горизонте маленькое серое пятнышко и вовремя убрал паруса, вызвав одобрение капитана. Ночью ему пришлось расходиться огнями со встречным судном, проходившим очень близко, и тут он не сплошал. Теперь уж он не беспокоил из-за всяких пустяков капитана, различая важное от неважного и умея принимать быстрые решения.

- Ваше благородие, будто островок справа видать! - доложил ему сигнальщик.

Ашанин взглянул в бинокль. Действительно, малое серое пятно острова виднелось на горизонте.

- Поди доложи капитану и старшему штурману, что остров виден.

Через минуту на мостик поднялись капитан и Степан Ильич.

- Видно, нас течением подало, Степан Ильич, - заметил капитан. Курс-то был проложен так, что острова не следовало увидать...

- То-то и я удивился... Конечно, течением миль на десять сбило, отвечал штурман.

- Ну, да это все равно... Океан ведь не Финский залив, - засмеялся Василий Федорович и, обращаясь к Ашанину, прибавил: - а вы знаете, Ашанин, как называется этот маленький необитаемый островок?

- Нет, Василий Федорович.

- Именем вашего дядюшки, открывшего этот островок в 1824 году, когда он на шлюпе "Верном" шел из Ситаи на Сандвичевы острова... Он вам никогда об этом не говорил? Да и я ничего не знал и только что сейчас прочел в английской лоции... Вероятно, и ваш дядюшка не знает, что его именем назван островок в английских лоциях... Напишите же вашему дядюшке об этом и скажите, что мы проходили мимо этого островка...

- Когда-нибудь и вы откроете новый остров какой нибудь, - шутливо проговорил Степан Ильич, обращаясь к Ашанину.

- Теперь уж нечего открывать: все открыто, Степан Ильич.

- Ну, не говорите этого, - вступился капитан. Моря у северного и в особенности у южного полюсов далеко не исследованы и сулят еще много открытий. Да и наши моря на Дальнем Востоке разве описаны как следует? Не правда ли, Степан Ильич? Вы ведь плавали в Охотском море?

- Как же-с, плавал, и мы чуть не разбили шхуну из-за неверности наших карт.

- И здесь еще возможно набрести на какой нибудь остров вулканического происхождения, выброшенный на поверхность воды.

- А затем ураган перенесет на такую скалу семена и цветочную пыль с ближайшего материка или острова и, смотришь, через десяток лет островок покроется зеленью! - добавил старый штурман. - Однако мне пора дело кончать... Вот в полдень узнаем, сколько течением отнесло нас к осту, заметил Степан Ильич и, несмотря на свои почтенные годы - он говорил, что ему пятьдесят пять, но, кажется, чуть-чуть убавлял - сбежал с мостика с легкостью молодого мичмана.

Скоро ушел и капитан, приказав Володе не забыть занести в шканечный журнал о том, что "Коршун" проходил мимо острова капитана Ашанина, и Володя, взглянув еще раз на "дядин" остров, вспомнил милого, доброго старика, которому так обязана вся его семья, и представлял себе, как обрадуется дядя-адмирал, узнавши, что в английских лоциях упоминается об островке его имени.

Время приближалось к одиннадцати часам, к концу работ, как вдруг со шканцев раздался чей-то отчаянный голос:

- Человек за бортом!

И в ту же секунду несколько тревожных голосов повторило тот же страшный окрик:

- Человек за бортом!

Ашанин почти одновременно с криком увидал уже сзади мелькнувшую фигуру матроса, упавшего со шлюпки, и буек, брошенный с кормы. Он успел бросить в воду спасательный круг, висевший на мостике, и, внезапно побледневший, охваченный ужасом, дрожащим от волнения голосом крикнул во всю мочь здоровых своих легких:

- Всех наверх в дрейф[90] ложиться! Топселя[91] долой! Фок и грот на гитовы[92]! Баркас к спуску!

Капитан, старший офицер и все офицеры стремглав выскочили наверх, услышав взволнованно-громкую команду Ашанина. Взоры всех устремились за корму. Среди белой пенистой ленты, оставляемой ходом корвета, виднелась голова человека на поверхности волн и тотчас же исчезла из глаз. Тем временем Степан Ильич успел запеленговать[93] направление, в котором был виден человек.

Нервным, громким, отрывистым голосом командовал старший офицер, продолжая начатые Ашаниным распоряжения к маневру, называемому на морском языке "лечь в дрейф", то есть поставить судно почти в неподвижное положение.

Матросы работали, как бешеные, понимая, как дорога каждая секунда, и не прошло со времени падения человека за борт пяти-шести минут, как "Коршун" почти неподвижно покачивался на океанской зыби, и баркас, вполне снаряженный, полный гребцов, с мичманом Лопатиным на руле, спускался на шлюпочных талях на воду.

Но в эти пять-шесть минут корвет успел отойти на целую милю, и за кормой ничего не было видно, кроме плавно вздымающихся и опускающихся волн.

- Держите на SSW! - крикнул с борта Лопатину Степан Ильич.

- С богом! Постарайтесь отыскать и спасти человека! - говорил капитан и снова приставил бинокль к глазам, стараясь разглядеть в волнах упавшего. Кто это упал за борт, Андрей Николаевич? - спрашивал он, не отрывая глаз от бинокля.

- Артемьев... Скоблил шлюпку... Верно, перегнулся и упал.

Несколько десятков биноклей было обращено по направлению, в котором должен был находиться упавший, но все молчали. Никто не хотел первый сказать, что не видать матроса.

На палубе царило гробовое угрюмое молчание. Матросы толпились на юте, взлезали на ванты и напряженно и сердито глядели на океан. Каждый из них, быть может, думал, что и ему возможно очутиться в океане и погибнуть, а русский человек, храбро умирающий на земле, очень боится перспективы быть погребенным в морской бездне и съеденным акулами. И многие снимают шапки и крестятся. По всем этим загорелым сурово-напряженным лицам видно, что матросы уже считают Артемьева погибшим и не надеются на спасение. Еще поймал ли он круг? И хорошо ли плавает? Да и как поплывешь при этакой волне?

Но никто не решается высказать свои мрачные опасения по какому-то общему всякой толпе чувству деликатности в подобных случаях. Только молодой первогодок, круглолицый матросик с глуповатым выражением своих больших добрых тюленьих глаз, громко говорит, обращаясь к Бастрюкову:

- А ведь не найдут, Михаила Иваныч. Наверно, Артемьев уже ко дну пошел!.. Бедный! - жалобно проговорил он.

- А ты почем знаешь, что не найдут? Не знаешь, так попусту и не мели языком! - внушительно проговорил Бастрюков.

И, заметив, что молодой матросик совсем смутился, получив в ответ на свое простодушное излияние такой строгий окрик, Бастрюков проговорил уже обычным своим мягким и добродушным тоном:

- А может, бог даст, и разыщут. Мичман Лопатин башковатый человек и знает, где искать... А Артемьев, небось, не дурак - не станет против волны плыть... Он лег себе на спину, да и ждет помоги с корвета. Знает, что свои не оставят... А как увидит баркас, голосом крикнет или какой знак подаст... Тоже у нас вот на "Кобчике" один матросик сорвался и на ходу упал... Так волна куда сильнее была, а вызволил господь - спасли. И акул-рыба не съела! Вот видишь ли, матросик. А ты говоришь: не найдут. Еще как ловко найдут!

Этот покойно-уверенный тон, звучащий надеждой, действует на матросов гораздо успокоительнее, чем слова Бастрюкова о башковатости мичмана Лопатина и чем рассказанный факт спасения матроса с "Кобчика". И вера Бастрюкова в спасение, как бы вытекающая из его любви к людям, невольно передается и другим; многие, только что думавшие, как и первогодок-матросик, что Артемьев уже потонул, теперь стали повторять слова Бастрюкова.