Капиталисты поневоле - Ричард Лахман

Английские историки Г. Р Тревор-Ропер (Trevor-Roper, 1965) и Лоуренс Стоун (Stone, 1970) объясняют английскую гражданскую войну как конфликт между двором, состоящим из своекорыстных государственных чиновников, и деревней, которая была вынуждена нести все более растущий груз налогов. Они утверждают, что разделение между двором и деревней не соответствует тем видам классового деления, которые выдвигает марксистский анализ. По их мнению, общим для пророялистских фракций была заинтересованность в государственных должностях или покровительстве. Хотя парламентская фракция во время гражданской войны и пострадала от классовых и региональных раздоров, она была едина в борьбе с притязаниями двора. Эти историки отличаются от Тилли и Манна, рассматривая гражданскую войну и Фронду как восстания против необычных запросов и коррупции «ренессансных государств». Тревор-Ропер (1965, с.88-94) утверждает, что, несмотря на итоги восстаний XVII в., и победившие французские короли, и восстановленная английская монархия занялись меркантилистской политикой, которая была менее тягостной для их подданных, постепенно подстегнув экономическое развитие[123].

Существующие теории не способны разобраться в политике антиабсолютистских революций, потому что они неправильно концептуализируют образование государства. Все три концепции смешивают две формы абсолютизма — горизонтальную и вертикальную. Горизонтальный абсолютизм характеризуется способностью короны подчинить себе двух главных противников на национальном уровне — крупную знать, которую историки обычно называют магнатами, могущую выставить свою собственную независимую армию и подчинившую себе более мелких землевладельцев, а также духовенство, организованное в национальную церковь. Таким образом, горизонтальный абсолютизм существует там, где корона имеет монополию на вооруженную силу и доминирует над национальной церковью. Развитие английского абсолютизма в XVI-XVII вв., описанное историками, соответствует этой модели. В то время как в Англии Римско-католическая церковь была подчинена государству в ходе протестантской Реформации, другие монархи добились горизонтального контроля над своими церквями, оставаясь католиками (например, в Австрийской империи и Польше), а некоторые протестантские монархи потеряли контроль над реформированными церквями своих государств (например, в Вюртемберге)[124]. Другой вариант горизонтального абсолютизма проявляет себя через отношения короны с национальными ассамблеями. В странах (преимущественно Восточной Европы), где национальные ассамблеи оставались конгрессами аристократии и духовенства, горизонтальный абсолютизм привел к подчинению этих ассамблей короне. Тем не менее в Англии, как показано ниже, корона вытеснила большинство клириков и многих магнатов из парламента, который перестал быть ассамблеей людей, обладающих властью на национальном уровне, и стал конгрессом, представляющим местные интересы, а когда обнаружились общие основания для объединения, он стал новой оппозицией английскому горизонтальному абсолютизму.

Вторая форма абсолютизма появилась на свет в результате неспособности монархов уничтожить конкурентов-магнатов или доминировать над национальной церковью. Сделав «выбор второго сорта», правители образовывали прямые связи с чиновниками и корпоративными органами на местах, отсюда и термин — вертикальный абсолютизм. Со временем успешное строительство вертикального абсолютизма создало корпус держателей должностей, соперничавших с клириками, магнатами и их сторонниками за доступ к доходам и контроль над юридическими и военными организациями. Затем силу и преимущества вертикального абсолютизма попытались эксплуатировать аристократы — конкуренты короны, — стараясь купить доходную должность или занять ее каким-либо другим способом. Таким образом, сильный вертикальный абсолютизм привел к тому же, что и горизонтальный, когда бывшие независимые магнаты и клирики сами стали держателями должностей. Я буду называть общую форму абсолютизма, и французский в частности, скорее вертикальным, а не сочетанием вертикального и горизонтального абсолютизма, чтобы сделать акцент на стартовых пунктах и траекториях развития этих двух форм и подчеркнуть контрасты в связях между магнатами и короной, магнатами и меньшими землевладельцами, а также держателями должностей в обществах, характеризующихся обеими формами абсолютизма.

Мой тезис таков: способность монарха следовать стратегиям, которые создают вертикальный или горизонтальный абсолютизм, зависит от структуры отношений, существующих между элитами в обеих странах. Все три концепции склонны рассматривать аристократию как класс и ограничивать свое обсуждение вопросами, касающимися интересов аристократии в целом и ее отношений с конкурирующими классами крестьянства и буржуазии, а также с государством. Они таким образом затеняют конфликты внутри феодального правящего класса и те способы, при помощи которых эти конфликты включены в горизонтальную и вертикальную формы абсолютизма. В результате сторонники этих трех теорий не способны дать отчет, как происходило разделение аристократов по лояльным и мятежным фракциям во время гражданской войны и Фронды. Более того, при всех прежних попытках проследить выстраивание относительно друг друга классов и государственных чиновников недостаточное внимание уделялось всем комплексам союзов и конфликтов в Англии и Франции XVII в. Попробуем исправить это упущение ниже, сопоставляя французский вертикальный и английский горизонтальный абсолютизм.

Элиты по всей католической Европе старались как-то отвечать на угрозы и открытие новых возможностей, порожденные Реформацией. Стратегия каждой элиты определялась ее положением в рамках общей структуры европейских элит больше, чем относительной или абсолютной силой их организационных возможностей.

Духовенство было элитой, которая могла пострадать сильнее других из-за Реформации. В средневековую эпоху французская католическая церковь гораздо больше контролировалась светскими властями, чем английская, и, следовательно, была обречена занять более слабое положение в конце XVI в. Французские нобили контролировали назначения на большинство церковных должностей и использовали этот контроль для изъятия большей части церковной десятины. Такой контроль обычно осуществлялся независимо от короны, так как французские магнаты напрямую договаривались с папой и получали его официальное одобрение своих кандидатов на епископские и архиепископские посты. Многие французские епископаты оставались в руках одной семьи на протяжении нескольких веков, и держатели поста уходили на покой, передавая его преемнику из своих родственников. Епископы, в свою очередь, использовали менее значимые должности в качестве награды для политических клиентов своих благородных семейств (Salmon, 1975, с.80-113; Shennan, 1969, с.16-19).

Французская католическая церковь потеряла юридическую силу, подчинившись контролю над своими должностями и финансами. Корона одобряла манипуляции с законом, к которым прибегали парламенты, чтобы оспаривать право церковных судей регулировать манориальное земельное держание и семейные отношения (Blet, 1959, с.88-99). Средневековая французская церковь не играла значительной роли в регулировании крестьянского землепользования в большинстве областей, как показывает типология элитных структур и аграрных классовых отношений (см. вторую главу).

Английские клирики были успешнее своих французских коллег в сохранении независимости и финансовой цельности своих постов в столетия, предшествующие Реформации. Степень папского контроля над английской католической церковью была отражением международного характера церковной иерархии; в XV в. папы присылали в Англию епископов-иностранцев и английские священники делали карьеру за границей. Некоторые английские бенефиции до