Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

И другую (тетрадь) хочу я заполнить слабой работой моего мелкого ума и слабых неясных чувств…

Тебя, моя тетрадь, я все-таки благодарю – за практику в изложении мыслей…

Н.

Мне хочется, чтобы содержательной и значительной была эта тетрадь. То есть мне хочется, вернее, чтобы жизнь моя была содержательней и лучше прожитой. Это – трудно для меня. Во мне самой нет прочного основания для содержательности и значительности внутренней жизни. В натуре нет. Я – это пустой кувшин, да вдобавок еще – с большой трещиной. А трещина? Да трещина эта – моя бесхарактерность и «нервы». А гадость, в сущности, эти нервы! Ну и говорить об них нечего…

И что мне вздумалось – начинать с предисловием? Это уж совсем по-дамски. Надо было сразу: раз, раз… и готово. А то разъехалась – ах да ох!..

Ну – к делу. И вот – вместо предисловия:

«…С КАЖДОЙ СЕКУНДОЙ НАЧИНАЕТСЯ ДЛЯ НАС НОВАЯ ЖИЗНЬ». Это слова Д. – К. – Д.284 – и мне они очень помогают…

Ну, все-таки я не могу отделаться от предисловного тона. Пока оставлю. А то всё равно ничего не выйдет…

Палашка и Зинаида (сестра) ворчат вперегонки, а меня смех морит…

Получила письмо от Сони (Юдиной). Пишет, что дежурила за (железнодорожным) билетом – у городской кассы (в Петрограде). Преинтересно! Приходили со стульями, с газетами, книгами. Ночью сидели вокруг костров – или гуляли. По временам устраивались митинги – с горячими речами и оживленными спорами. Вот бы я так подежурила!..

А насчет моего рисунка: я послала ей (нарисованное) окно – с кусочком синего неба и веткой березы. Только Миша (Юдин) сказал, что «не выдержан рисунок ветвей у дерева…». Он верен себе – этот композитор-натуралист. И это – великолепно!..

Да, но вот – не великолепно… Я опять написала письмо Юрию (Хорошавину). О весне, о зелени, о Нестерове и о «бодрящем шуме леса»… Написала потому, что Зоюшка (Хорошавина) сказала, что у него, должно быть, скверное теперь настроение – судя по его письму… Ну и мне стало его так жаль!.. Но я не послала (письмо). И не пошлю, верно, до тех пор, пока снова с ужасающей (ну и слова – никак не могу от этих сентиментальных выражений отделаться. 20/IX.1917. – Н. А.) ясностью не встанут перед глазами слова последней строки его письма: «Пиши на досуге…» Ах, будет об этом! Лучше заняться газетой и Платоновым. Сейчас я остановилась в «Русском слове»285 на статье Карташёва286 о Святейшем Синоде и хочу прочесть у Платонова о «Духовном регламенте». А то что-то забылось…

Благо – теперь наши «девы» ушли в театр. Учениц у тети нет – она тоже в театре. А остальные хоть и дома, но как-то тихо и хорошо сейчас – располагает к занятиям.

Ну – почитаю…

Прочла и об учреждении Синода и статью Карташёва. Только я не понимаю, почему этот последний называет «ненавистным» «Духовный регламент»… Тогда (при создании) он был мерой, обеспечивавшею дальнейший ход реформ Петра Великого. Чему же все-таки мешает он теперь? Если история за двести лет шагнула так далеко в ходе событий, что «Регламент» потерял всякое значение для настоящего положения дел – кто мешает им (Правительству) признать его не отвечающим моменту и заменить другим? По-видимому, Церковь хотят сделать независимой, отдельной от государства, а там она как раз подчинялась государству… Ясно, что «Регламент» противоположен намерениям (новой власти). Но это – в порядке вещей. И чем кричать о том, что то – «ненавистно», а это – «гадко», а третье – «гниль и труха», указали бы лучше, что же может наилучшим образом заменить отжившие учреждения, что – живо и жизнеспособно?..

А впрочем, я в этих вопросах – как рыба, вытащенная из воды, и сколько ни стараюсь проникнуть в сущность дела, а всё – столько же понимаю, сколько свинья в апельсинах…

У меня есть скверное свойство: я читаю, а мысль уходит в это время в область мечтаний и совершенно посторонних читаемому дум. На время остановится на том, что я читаю, а потом – снова блуждает где-то. Теперь, например, – почти всегда около фантастического маленького домика, чуть не утопающего в цветущей сирени, перед которым расстилается чудесный ковер из шелковистой травы и золотых звезд одуванчиков. И мне очень трудно – чтоб не сказать больше – вернуться к тому, что я читаю в любой момент. Жаль ли мне расставаться с мечтами, потому что они так красивы, хоть и не всегда ясны, или почему-нибудь другому это происходит, но я не могу заставить себя вернуться к сознательному чтению. И поэтому – бесполезно это чтение совершенно…

Так досадно: мне никогда ничего не удается сделать – из того, что хочется сделать. И это от того, что я – нерешительный человек. У нерешительных людей столько времени уходит на колебания и обдумывания, что для выполнения не хватает уже времени. Так и я: прособираюсь – и ничего не сделаю. Вот хоть бы взять, что я собираюсь целую неделю прочесть газеты – до настоящего дня включительно, начав с 18 апреля. И до сегодня «сижу» на 20-м (апреля). Не смешно ли?..

И больно, и… Нет, не сладко, а горько. Что же это будет? Начнешь читать газеты – так сердце и заболит. Физически просто заболит, трудно дышать станет. Ох!..

Карташёв пишет, что «вся целиком подобрана Временным правительством та власть, которая выпадала постепенно из слабеющих рук царизма» и что «нет оснований думать, будто Временное правительство не обладает полнотой власти…». Мне кажется, наоборот: есть основания думать! Слух ли это был только, что Родзянко был под арестом два дня, которому подвергнули его солдатские и рабочие депутаты, или был какой-то «огонёк», обусловливавший этот «дым», – важно, что заронена мысль о том, что над Временным правительством властвует Совет рабочих и крестьянских депутатов, что он распоряжается их судьбами… Действительно, создается впечатление, что Временное правительство не обладает полнотой власти и что Соврисдеп в этом убежден и держит над ними свой кулак, рассуждая «своевременно или несвоевременно отобрать власть у Временного правительства и захватить ее в свои руки…».

Где же хваленое равноправие, где же свобода гражданина и неприкосновенность?! Тут – старое «право сильного», кулак, нетерпимость политическая старая… Да что же это?! У нас скоро из-под носу по клочкам разорвут всё наше – кровное, родное, а мы в это время с пеной у рта будем кричать – оттуда, и отсюда, и во все стороны – о том, что «мы требуем мира без аннексий и контрибуций»287. Но честное слово: если всё так будет везде продолжаться, нас очень-очень скоро заставят выплатить контрибуцию и аннексируют себе то, что только не лень будет аннексировать… Нет, я не могу!..

А еще из Питера пишут, что «всё так хорошо, всё так прекрасно…». Что же они там – ослепли, что ли? Ведь если Мише и Соне (Юдиным) простительно до сих пор носить очки увлечения и преклонения перед «волей народа», так неужели и Алексей Николаевич (Юдин) разделяет и теперь это заблуждение? Хотела бы я знать… «Воля народа». Это – большое слово. Но вот он встал – свободный и темный народ – и начинает размахивать руками, как в ночи, сокрушая всё, что попадет под руку, хотя потом, на рассвете, он, может быть, заплачет горькими слезами над кой-чем из разбитого; угрожает кулаком всякому, кто хочет ему что-нибудь сказать, кричит: «Я так хочу!», «А этого не желаю!» и «Ты мне не смей указывать, потому – свобода!»…

И вот она теперь – «воля народа». Но когда настанет рассвет – что же увидит этот народ? «Не надо школ!», «Долой учителей!», «Какое им жалованье?!» – кричит он теперь много– много где. Так откуда же придет свет? Откуда встанет солнце? Ведь принуждать нельзя, если человек чего не хочет. Но, право, странно это противоречие: «принуждать нельзя», «насиловать волю – это путь старого режима», а сами хотят «заставить немцев» согласиться с собственными мнениями; «заставить» тех, кто сколько-нибудь расходится с ними во мнениях или суждениях, – переменить свои убеждения. Кричат о свободе совести и политической терпимости – и действуют наоборот. Нехорошо…

Вот теперь здесь хоть до… (прямо – Бог знает до чего!) доводят свой протест и свою ненависть к так называемым «приверженцам старого режима». Но – странно это! Претендуют на звание интеллигентов – и игнорируют самые прочные, основные психологические законы. Должны быть – эти «приверженцы», и ничего постыдного в этом нет. Гораздо позорнее быть «флюгером» и «попугаем» или менять убеждения, как перчатки. Да что: у иных перчатки целую сотню убеждений переживут…

Ну – будет. Зарапортовалась…

Вчера (13 мая) вечером было так хорошо – тихо и ясно на душе. Я берегу такое настроение…