Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг
В своем разгаре Великая депрессия выглядела как коллективное безумие. Рабочие простаивали, потому что фирмы их не нанимали. Фирмы их не нанимали, потому что не было спроса на продукцию. А спроса не было, потому что у простаивающих рабочих не было дохода. В романе 1936 года «Дорога на Уиган-Пирс» (The Road to Wigan Pier) Джордж Оруэлл так описывает кризис в Великобритании: «несколько сотен мужчин рисковали своими жизнями и несколько сотен женщин часами ковырялись в грязи <..> жадно выискивая крошечные кусочки угля». Для них этот «бесплатный» уголь был «чуть ли не важнее еды». А в это время вокруг простаивали машины, которые раньше за пять минут добывали больше угля, чем теперь люди собирали за день11.
До сих пор нет полностью удовлетворительного объяснения, почему Великая депрессия началась именно в тот момент и почему она оказалась единственной такого масштаба. Если подобные кризисы возможны в свободной капиталистической экономике, то почему не случилось еще несколько таких же до Второй мировой войны? Позже Милтон Фридман и Анна Шварц будут утверждать, что причина – в невероятной череде просчетов в денежно-кредитной политике. Но те, кто принимал решения в начале 1930-х годов, думали, что они действуют в рамках золотого стандарта, как их предшественники. Если они не ошиблись, то почему Великая депрессия была единственной в своем роде?
На ситуацию отрицательно повлияли сразу несколько факторов. В США в 1924 году ограничили миграцию, и оказалось, что значительная часть жилья, построенного в середине 1920-х годов, предназначалась для людей, которых в стране просто не было. Стремительное развитие финансовых рынков и рост участия в них населения сделали систему уязвимой перед паникой и спекуляциями. Свою роль сыграла и нехватка золота из-за того, что Франция и США решили запереть его в своих хранилищах вместо того, чтобы пускать в оборот. Кроме того, международная валютная система зависела не только от золота, но и от других активов, подверженных колебаниям.
Когда я только начинал писать эту книгу, то, как и многие, считал 1929–1933 годы особенно уязвимым периодом. Я планировал подробно объяснить, почему именно тогда произошел такой кризис. Но в 2008 году мы оказались на пороге очередной Великой депрессии (подробнее расскажу об этом в главе 17), и стало ясно: 1929–1933 годы не были уникальными. Нам просто повезло, что подобное случилось только один раз – и до, и после мы избежали повторения.
В преддверии Великой депрессии власти усилили меры жесткой экономии, начатые еще в конце 1920-х годов. Первой реакцией правительств и центральных банков было ничего не предпринимать. Бизнесмены, экономисты и политики ожидали, что рецессия 1929–1930 годов закончится сама собой. Они верили, что безработные рабочие и простаивающие заводы начнут бороться за выживание, снижая цены и зарплаты. Тогда даже при низком спросе производство снова станет выгодным. По крайней мере, так происходило во время прежних спадов.
Во время этого кризиса безработица затронула четверть всей рабочей силы в США, а производство на одного работника упало на 40% ниже по сравнению с 1929 годом. Но правительство не пыталось увеличить совокупный спрос. Федеральная резервная система не проводила операции на открытом рынке, чтобы остановить сокращение денежной массы. Напротив, в 1931 году, когда Великобритания отказалась от золотого стандарта, ФРС повысила процентные ставки, чтобы удержать золото внутри страны12.
Регулятор считал, что знает, что делает. Он предпочел не вмешиваться и дать рынку самому найти выход. Он опасался, что активная денежно-кредитная политика или бюджетные расходы и вызванный ими дефицит помешают восстановлению экономики.
Подход ФРС «ничегонеделания» поддержали и многие авторитетные экономисты того времени.
Например, Йозеф Шумпетер утверждал, что «спад – это не зло, которое нужно подавить, а необходимое приспособление к изменениям»13. Фридрих фон Хайек, в свою очередь, писал, что нужно дать экономике время на «медленную перестройку производственной структуры»14.
Хайек и его сторонники считали, что бизнес – это азартная игра, неудачи в которой неизбежны. Неблагополучные компании нужно закрыть, чтобы освободить ресурсы и направить их в более эффективные сферы. По мнению Хайека, спад – это процесс очищения и подготовки к перераспределению ресурсов.
Шумпетер сформулировал это так: «Любое оживление, вызванное искусственными мерами, оставляет часть “работы” спада незавершенной и добавляет к уже имеющимся перекосам новые, которые потом тоже придется устранять. Это грозит другими, еще более тяжелыми кризисами»15. Рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно – даже сквозь зубовный скрежет. Однако многие не только скрипели зубами, но и громко ругались.
Герберт Гувер стал президентом 4 марта 1929 года – за три месяца до начала рецессии и за полгода до обвала фондового рынка. Он сохранил Эндрю Меллона на должности министра финансов. Тот занял эту позицию еще при Гардинге в 1921 году и продолжал работу при Кулидже, а затем и при самом Гувере. Только Альберт Галлатин – секретарь Казначейства[71] при Джефферсоне, Мэдисоне и Монро[72] – служил дольше. Меллон отвечал за налоги, бюджет и монетарную политику. Гувер, инженер, доверявший экспертам, поверил и Меллону – именно тот стал его главным советником в борьбе с Великой депрессией.
Позже, оглядываясь на развал экономики и крах своей карьеры, Гувер проклинал Меллона и его соратников за бездействие:
«“Самодостаточные ликвидаторы” считали, что правительство должно просто наблюдать. У Меллона была одна установка: “Ликвидировать рабочие места, ликвидировать акции, ликвидировать фермеров, ликвидировать недвижимость”. Он полагал, что даже паника полезна: “Система очистится от гнили. Люди станут больше работать, жить скромнее. Цены снизятся, а предприимчивые подберут обломки после менее компетентных”»16.
В мемуарах Гувер утверждал, что хотел действовать, а не просто раздавать помощь и обещания, что все скоро наладится. Он писал, будто Меллон фактически отменял его решения и у него не было выбора, кроме как подчиниться. Но кто был президентом? А кто просто министром?
Идея, что Великая депрессия в итоге окажется полезной для экономики, а сторонники стимулирующих мер – недальновидные враги общества, была, мягко говоря, безумной. Еще в 1829 году Джон Стюарт Милль объяснил: если спрос на деньги превышает предложение, наступает «всеобщее перенасыщение». Если бы объем денег соответствовал спросу, спада бы не было17. Центральные банки разработали план действий18, но не реализовали его.
