Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

уровень личного. «Когда вы читаете передовицы тех газет, и особенно партийных, — заключает Дубравка Стоянович, — то складывается впечатление, что их главная цель — оскорбить противника, высмеять его, подвергнуть поруганию. Так, словно нет никаких ограничений того, что можно говорить». И далее: «Возникает вопрос, был ли данный тип печати индикатором демократизации общества, или, напротив, таким способом создавалась анархоидное политическое пространство, в котором возможно все, … где не действуют никакие правила и принципы? При таком понимании свободы печати создается стиль, когда личные оскорбления напрочь вытесняют дискуссии о политических вопросах, а политика сводится к сшибкам главных участников». И следовательно, «общий и государственный интерес заменяются выяснениями личных отношений». В результате — «все важное отходит в сторону, а общество лишается возможности четко артикулировать перспективы своего развития…»{352}.

Во-вторых. «Сербиянская» элита (за исключением, возможно, редких напредняков — сторонников гражданской опции) всегда была настроена патриотически. Национальная сатисфакция оставалась для нее святой и «наследственной» целью. В 1895 г. специальная комиссия, в которую вошли представители академического сообщества, давала названия белградским улицам: огромное большинство новых топонимов было связано с географией (городами, горами, реками) предполагаемой «Великой Сербии», кроме одного — Москва{353}. Равно и программы в школах, военно-учебных заведениях и т. д. были соответствующим образом сориентированны. Так, в Белградской унтер-офицерской школе, по свидетельству русского военного туриста, среди прочих предметов, преподавали «историю и географию Великой Сербии от моря до моря (!? — А.Ш.)»{354}.

И, в-третьих. «Читательская революция» произошла к началу Балканских войн не в Сербии, а в Белграде, — что подтверждается процентом грамотных столичных жителей[15] и количеством газет; основанием в 1905 г. Университета (в числе его студентов было даже 14 девиц{355}) и наличием как европейски образованной бюрократии, так и отдельных, там же признанных, ученых (И. Панчич, И. Жуйович, И. Цвийич, Дж. Даничич, Ст. Новакович)…

Однако, Белград, напрямую граничивший с Европой через Саву, представлял собой островок культуры и модерности{356} в море не желавшей отступать патриархальности. И 14 студенток Университета не должны вводить в заблуждение, заслоняя главное, — остальные женщины были практически исключены из сферы образования[16]; общий же его уровень в Сербии оставался катастрофическим{357}. Влияние столицы на окружающий руральный мир, таким образом, было минимальным — сербский селяк буквально «в штыки» воспринимал город и городскую культуру. Русские очевидец фиксировал, что «пастухи и земледельцы, сербы не видят необходимости селиться в городах»{358}. И далее: «Крестьянин, убежденный селяк, поразительно равнодушен к городу. Он кончает свои сделки на окраине, запивает могарычи в ее душных кафанах и, со спокойным духом, возвращается восвояси, в глушь деревни, потерянной между гор и лесов»{359}. Соответственно, не терпел он и вмешательства горожан: «Селяки буянят на сходках: не хотим людей в пальто!», — писал один белградец в 1905 г.{360}. А радикальный официоз «Самоуправа» вообще призывал: «Село и крестьянин еще сохраняют сербскую народную мысль, и им необходимо уничтожить влияние города — этого гнезда иноземщины»{361}.

Примечательно, но столь же «антигородской» настрой сохранили и внуки крестьян, маршировавших в 1912 г. по «Европейской Турции». Добрица Чосич, описывая земляков из своего села Великая Дренова уже в титовские и посттитовские годы, запечатлел одного, что «любил старые дома и сельскую старину, не перенося на дух ничто городское, кроме стиральной машины, которую считал самым выдающимся изобретением XX в., ибо она освободила женщину от унизительного труда»{362}. Другой, «не то, чтобы ненавидел город, однако никогда не согласился бы в нем жить»{363}. Даже интеллигент (известный философ и литературовед Сретен Марич), родом из села Субела в Ужицких горах, «любил все старое, сербское, невозвратно исчезавшее, и презирал выскочек и порочную балканскую черту — буквально очаровываться чужим, “современным” европейством…»{364}. А Латинка Перович вспоминает, какие призывы слышались в сербской глубинке во время местных выборов в конце 60-х: «Голосуйте за него, он — наш, он носит гунь (крестьянскую куртку из грубого сукна. — А.Ш.). За учителя же не голосуйте, — кто знает, куда он нас заведет»{365}. Сословная мужицкая ментальность, как видим, несмотря на все попытки коммунистов вытравить ее, так и не поддалась…

Сравнивая Белград, с его образованными жителями (к каким вполне может подойти понятие — массовый национализм), и «остальную» (крестьянскую и неграмотную) Сербию, Слободан Йованович в одном послевоенном письме высказал мысль, которая заслуживает глубокого осмысления: «Перед войной я совсем уж было потерял веру в наше будущее, но сейчас мне кажется, что мы… оказались тогда слишком большими пессимистами. Белград — не Сербия; это то, чего не следует забывать, — мы ошибались, когда по тому, что видели в столице, делали вывод, что точно так же происходит и во всей стране»{366}[17].

* * *

А как, собственно, «происходило во всей стране»? Какие механизмы (если это — не школа) обусловили всеобщий подъем накануне Балканских войн?

Пытаясь объяснить данный «феномен», Миле Белаяц замечает: «нам весьма близка мысль о том, что основы сербского национального сознания закладывались в последней четверти XIX в. домашним патриархальным воспитанием крестьянского света, когда мать, которая всегда рядом, формирует у детей первые взгляды на мир, сами же дети… долгими вечерами в тысячный раз распевают народный эпос»{367}.

Должно сказать, что мы также разделяем эту мысль и ниже постараемся показать ее справедливость…

Уже неоднократно упоминалось, что сербское аграрное общество в своем «бытии» всецело опиралось на традицию, воспринимая в качестве источника всякой деятельности прошлое{368}. Иллюстрации ради, приведем фрагмент из мемуаров Милана Стоядиновича о выступлениях знаменитого оратора, члена ЦК Радикальной партии, ужицкого священника Милана Джурича. «Главным его аргументом, — писал премьер межвоенной Югославии, — была апелляция к “прадедовским костям”. Обычно он провозглашал: “Прадедовские кости требуют от нас”. Или: “Кости прадедов взывают к нам из могил”. Такой патриотический настрой его речей всегда имел большой успех»{369}[18]. Его так и называли — «прадедовские кости»{370}. В 1913 г., после сербских побед в Балканской войне, поп Милан собрал в Ужице огромный митинг, на котором заявил: «Братья! Косово отмщено, отмщены прадедовские кости, мы снова видим блеск Душановой короны!..»{371}. Данный пример подтверждают всю оправданность тезиса, что одной из базовых традиционалистских установок являлась идея преемственности — т. е. «солидарности поколения живущего с поколениями умершими»{372}, или «участия минувших поколений в современности»{373}.

Особо наглядно это