Модернизация vs. война. Человек на Балканах накануне и во время Балканских войн (1912-1913) - Рашид Рашатович Субаев

в случае с парламентаризмом, между de-jure и de-facto в школьном деле образовался «зазор»[8] — абстрактное знание со временем выветривалось, не получая возможности адекватного применения в жизни, ибо традиционное общество не поощряло новаций, — «предшествующее» в нем «становилось нормой для последующего»{323}.

И, следовательно (повторим этот системный для патриархальной Сербии принцип), одна только голая форма, в частности, — принятие законов об обязательном образовании, наличие почти что в каждом селе школы и т. д., автоматически не являлась свидетельством успешной модернизации. Немалые по меркам Сербии вложения в просвещение, которых в конечном итоге все равно не хватало, часто прокручивались вхолостую; соответственно и результаты крайне амбициозных школьных реформ были весьма скромны. Очевидно, что сербские власти не преуспели к Балканским войнам и в обычном-то «ликбезе», не говоря уж о создании условий для «читательской революции».

* * *

И еще несколько суждений, касательно природы и качества грамотности в Сербии, на сей раз — с привлечением элементов «компаративности».

Для «затравки» — процитируем болгарского историка Наума Кайчева: «Несмотря на крупный исторический гандикап, сербская государственная машина в начале 1880-х была вынуждена решать те же задачи, что вплотную встали и перед болгарским государством-младенцем, — создание регулярной армии, национального банка, современной судебной системы. Не на последнем месте в списке реформ стояли введение всеобщего начального образования и организация целостной системы просвещения»{324}. При этом (что важно для нашей темы), процент грамотных после проведения школьной реформы, число учеников и объем госвложений в образование на душу населения, были в Болгарии много выше, чем в Сербии{325}, — ведь еще в середине 80-х гг., после принятия амбициозного закона о всеобщем начальном образовании, сербское правительство в расчете на одного жителя вкладывало в школьное дело всего-то 0,63 динара, тогда как Хорватия и Славония, к примеру, — 1,35; а Восточная Румелия (под османским суверенитетом!) — вообще 2,48 динаров{326}.

Еще 25 июля 1878 г., на заседании Совета российского комиссара в Болгарии, М.С. Дринов докладывал, что в ней «существует два вида училищ: начальные и так называемые главные. Первые из них, т. е. начальные училища, находятся почти в каждом селении, за исключением губерний Софийской и Видинской, где их сравнительно менее. Главные же — почти во всех городах и местечках Придунайской Болгарии. В главных училищах дается общее образование, и они обыкновенно состоят из четырех классов, кроме габровското, в котором уже имеется семь классов»{327}. И следом — принципиальнейшее замечание: «До сего времени все вообще училища в Болгарии носили название народных и устраивались и содержались исключительно населением, с живым интересом относившимся к народному образованию»{328}.

Последнее наглядно иллюстрирует отрывок из послания генерала Э.И. Тотлебена (весьма удивленного виденным во время путешествия по Болгарии и Восточной Румелии весной 1879 г.) императору Александру II: «Особого внимания заслуживают устройство и распространение народных школ. Не только в городах, но и в каждой деревне выходили ко мне мальчики и девушки с их учителями и учительницами». И далее — «Преподавание весьма простое и практичное, обучение детей обязательно для всех. В крае, какой столько лет находился под гнетом мусульман, подобное явление невольно возбуждает удивление», при том, что «в Габрове и Казанлыке существовали до войны институты для образования учительниц»{329}.

Но почему же, спрашивается, практически независимое государство так уступало в реальных результатах «колониальным» странам, в первую очередь — Болгарии?

Нам представляется убедительной высказанная Майклом Паларе мысль о том, что болгарская элита под крышей турок не была инкорпорирована в политическую и военную надстройку государства. Ей оставалась ниша «бизнеса», для чего оказалось необходимым подлинное знание. При этом, — в ходе складывания единого османского рынка развивалась хозяйственная специализация регионов, в рамках которой нашлось место и для Болгарии («болгарский экономический ренессанс»), что опять-таки требовало грамотности. Причем программы образования были привязаны к реальным потребностям (вспомним Тотлебена: «Преподавание весьма простое и практичное»), ибо само оно «санкционировалось» снизу, в отличие от Сербии, где «государство приспособило всю образовательную систему своим собственным надобностям: для рекрутации чиновников, поставив содержательный акцент на национальных ценностях, — в ущерб привитию практических навыков»{330}[9].

Потому-то к началу XX в. в числе грамотных сельских обывателей, болгар и сербов, и «зиял» такой разрыв — 28,4[10] и 12%{331}; к тому же грамотность (подчеркнем) в болгарском варианте была, в основном, «активной»{332}. Так что, Болгария, как нам думается, имела все шансы эволюционировать по пути естественной модернизации: ментальные предпосылки для этого в народе складывались. Недаром, отличный знаток Балкан, генерал Н.Р. Овсяный указывал: «Что касается настойчивости в достижении целей, трудолюбия и бережливости, серб много уступает своему соседу — болгарину»{333}. Да и некоторые сербы отдавали себе в том отчет. «Народ трудолюбив, повсюду видны обработанные и полные плодов нивы, … на которых в разгар страды старательно копошатся селяки», — записал в 1894 г., по пути из Белграда в Константинополь, Пера Тодорович. Причем, «даже работая в поле, они хорошо одеты; приятно видеть их белые, будто снег, рубашки»{334}. Словом, как отметил еще в ходе болгарского Освобождения едва оглядевшийся русский воин, — «деревни благоденствуют, жатва снимается»{335}…

Перед нами, таким образом, — очередной аргумент в пользу того, что, уж если вести разговор о «читательской революции» на Балканах в начале XX в., то гораздо корректнее делать это применительно к Болгарии, нежели к Сербии.

* * *

В сербской историографии подчеркивается, что «при переходе в стадию массового национализма главным и самым эффективным оружием становится печатный станок». И далее: «Накануне Мировой войны сербский народ имел весьма развитую периодическую печать»{336}, что являлось очередным свидетельством успешности все той же «читательской революции». И впрямь, по словам Л.Д. Троцкого, «Война застала в Белграде четырнадцать ежедневных газет — это на город с населением немногим более 80 тысяч душ… Благодаря развитой политической жизни, пресса играет здесь огромную роль. Она явилась одним из решающих факторов, создавших психологические предпосылки войны (имеется в виду — I Балканской. — А.Ш.)»{337}.

Но, приглядевшись, Лев Давидович дал хлесткую характеристику ее природы: «С 1903 г. здесь политическим полем почти полностью владеет Радикальная партия». Однако она «не имеет в своих руках пресссы». Поэтому «с 1903 г. в сербской политике все резче вырабатывается противоречие между официально-радикальным курсом и прессой». Далее — «Прессой руководит молодое поколение, которое не проделало революционной борьбы с Обреновичами, но успело разочароваться в ее результатах… Создался слой городской полуинтеллигенции, которая мало чему