Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Оказывается, что один из левых притоков Гросе-Мюль, берущий начало еще на чешской территории, в средневековье носил название «Русская Мюль» — Rûzische Muchel. В источниках оно встречается неоднократно по крайней мере с первой трети XII в. (Schiffmann, 2, s. 190-191, с рядом неточностей; Назаренко, 1984а, с. 108-110, здесь для №5с надо иметь в виду последнее издание земельного кадастра пассауской церкви, ок. 1200 г.: Pass. Urb., 2, s. 84), хотя возникло оно, разумеется, много раньше. Показательна последующая история гидронима: несколько позже на месте «Русской Мюль» застаем «Чешскую». Речь не идет о переименовании, потому что одно из еще более поздних названий реки — Rauschemühl («Шумная Мюль») — является очевидной народной этимологией с.-в.-н. Rûzische Миchel. Следовательно, в свое время река носила два конкурировавших названия: «Русской» и «Чешской» — прямая гидронимическая иллюстрация главы VI «Раффельштеттенского устава» о «ругах или богемах», как нельзя лучше подтверждающая показание «Устава» о том, что русские и чешские купцы приходили в Восточную Баварию одним и тем же путем и именно в этих местах. Географически положение «Русской»/«Чешской Мюль» в этом отношении оптимально: в своем верхнем течении она максимально близко подходит к Влтаве и была, видимо, связана с последней волоком. Спускаясь по ней (или вдоль нее), а затем по Гросе-Мюль, купцы выходили к Дунаю неподалеку от Ашаха, т. е. близ одной из таможен Траунгау.
Давно замечено, что товары, которыми, согласно «Раффельштеттенскому уставу», торгуют «славяне от ругов или богемов»: воск, рабы и лошади, — хорошо соответствуют традиционным статьям древнерусского экспорта, неоднократно упоминаемым в «Повести временных лет». По заключении договора с греками в 944 г. киевский князь Игорь отпустил византийских послов, одарив их «скорое (др.-русск. скора «шкура, мех») и чалядью и воском» (ПСРЛ, 1, стб. 54; 2, стб. 42); княгиня Ольга обещала византийскому императору Константину VII (945—959) дары — «челядь, воск и съкру» (там же, 1, стб. 62; 2, стб. 51); Святослав Игоревич говорил, что к нему в Переяславец Дунайский идут из Руси «скора и воск, мед и челядь» (там же, 1, стб. 67; 2, стб. 55); и т. д. Эти хрестоматийные данные подтверждаются и Ибрагимом Ибн Якубом, согласно которому из Праги вывозились рабы и меха (Куник — Розен, 1878, с. 49 и примеч. 2; Ibr. Ja’k., р. 49; впрочем, из текста трудно понять, в какой мере эти товары доставлялись в Прагу древнерусскими купцами, а в какой были местного происхождения). Лошади были, очевидно, чешским товаром («сребро и комони», по только что приведенным словам Святослава, шли к нему из Чехии и Венгрии). Обращает на себя внимание тот факт, что среди товаров «ругов» не названы меха («скора»); возможно, причина в том, что этот желанный на Западе товар не облагался таможенной пошлиной. Эти данные (помимо того, что они еще раз свидетельствуют в пользу тождества «ругов» «Устава» и руси) позволяют не только наметить пути дальнейшего движения русских товаров из Восточной Баварии (рабы были предметом дальней транзитной торговли, и трансконтинентальная работорговля достаточно часто упоминается в раннесредневековых источниках), но и поставить вопрос о времени возникновения торговых контактов между Средним Поднепровьем и немецкими землями по Среднему Дунаю.
Напомним, что сведения на этот счет, собранные в работе В. Г. Васильевского (1888, с. 121-150), относятся, если не считать «Раффельштеттенского устава», к XI–XII вв. и во всяком случае не дают оснований для суждения о возможных связях баварских земель с Восточной Европой в IX в., в эпоху, предшествовавшую созданию «Устава». Данные еврейских источников, не учитывавшиеся в своде В. Г. Васильевского, также не вносят ясности в вопрос, потому что сами не старше XI в. (Бруцкус, 1927, с. 3-11; Brutzkus, 1931, s. 97-110; idem, 1943, р. 31-41; Kupfer — Lewicki, 1956). Исключение составляет опубликованный менее двух десятилетий назад документ, происходящий из собрания Каирской генизы и представляющий собой, видимо, письмо еврейской (или иудаизированной хазарской) общины в Киеве (Golb — Pritsak, 1982, р. 3-71; Голб — Прицак, 1997, с. 17-98). О. Прицак относит письмо ко времени ок. 930 г., хотя есть основания датировать его более ранним временем: до 870/1 г. (Chekin, 1990, р. 384); однако, несмотря на такую древность, этот любопытный памятник мало что дает для нашей темы, поскольку, удостоверяя киевско-хазарские связи, он ничего не сообщает о связях Киева или хазар с Западом.
Еще меньше дают материалы археологии, так как, например, по нумизматическим находкам путь из Киева на Прагу
