Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
В других отрывках Франциск более явно уподоблял Роберта сакральности Церкви. Например, он приравнивал защиту королевства к защите Церкви. Духовные блага Церкви, по его мнению, можно представить в виде замка. Мирские же блага Церкви образовывали бастион, или внешнюю стену, окружающую замок. Защищать бастион было, в некотором смысле, даже более добродетельно, чем защищать сам замок: ведь солдат, рискующий жизнью при первых признаках опасности ценится выше, чем солдат, ожидавший, пока враг не окажется у ворот замка? Королевство Роберта, юридически, являлось одним из мирских владений Церкви и таким образом было этим бастионом. Поэтому, любой подданный, отдавший свою жизнь, защищая королевство, должен был быть причислен к мученикам Церкви[354]. Франциск все ещё проводил различие между Церковью и королевством Роберта, но отождествление было настолько близким, что превращало любого неаполитанского патриота в христианского мученика. Этот отрывок напоминает проповеди, в которых Прованс и Неаполь описывались как святые земли, и, подобно им, он культивировал преданность подданных династии, но не на основе святости Людовика Анжуйского, как в других случаях, а через отождествление короны со Святой Церковью.
Если это отождествление смогло бы стимулировать преданность подданных, оно могло бы также разубедить потенциальных бунтарей или скептиков в отношении легитимности Анжуйской династии. Как утверждал Франциск в своём трактате О подчинении.., королевство Роберта было «максимально связано с церковной иерархией и тесно в неё интегрировано», и «поскольку поистине Вселенская Церковь ведома Святым Духом и, следовательно, согласно заветам Христа, не имеет права ошибаться в мирских суждениях, то государь, поставленный Церковью, может с уверенностью претендовать на власть»[355]. Непогрешимый суд Святого Духа утвердил Роберта. Перед лицом такой власти никакой вызов его правлению не мог быть обоснованным. Более того, в другом отрывке Франциск осмелился заявить, что правление Роберта было не только святым и божественно установленным, но и само по себе божественным. Отрывок начинался с довольно прозаического обсуждения четырёх добродетелей, посредством которых внутреннее, или духовное, «я» преодолевает искушения внешнего, мирского «я». Высшей из этих четырёх добродетелей, превосходящей стойкость, воздержание и умеренность, была «героическая добродетель», перед лицом которой искушение даже не осмеливалось себя проявить. Эта почти божественная добродетель превосходила любую человеческую, а её примером служат троянский герой Гектор, чей отец считал его скорее сыном Божьим, чем сыном смертного, и Святой Франциск Ассизский, в совершенстве подчинивший свою плоть велениям духа. После того как Франциск де Мейронн сравнил подчинение мирского духовному со сверхъестественной добродетелью Святого Франциска и припомнил имя «божественного» античного героя, он применил эти ассоциации к королю Роберту: «Поэтому этот благороднейший принципат [то есть власть Роберта] является героическим, поскольку посредством героической добродетели внешний, или мирской, человек полностью подчиняется духовному, или внутреннему; и поскольку героическая добродетель является божественной, то и этот принципат считается божественным»[356].
В этом отрывке речь идёт не столько о небесной иерархии и даже не о земной Церкви, сколько о мирском правлении самого Роберта. Подобные аналогии были нередки в среде писателей позднего Средневековья. С начала XIII века теоретики проводили сравнения с Богом, чтобы описать природу папской власти, и вскоре эти формулировки был заимствованы и для описания власти светских правителей[357]. Например, неаполитанские юристы (приводя аналогию, изначально применявшуюся к прозаическому вопросу наследственного права) не стеснялись называть своего короля «земным богом»[358]. Наиболее близкими к теме затронутой Франциском были высказывания Эгидия Римского, утверждавшего, что подчинение государя Церкви делает его «божественным органом управления или служителем Бога». Подобно сравнению Роберта с архангелом Михаилом (чаще применяемого к Папе), образы созданные Франциском перекликались с богатой традицией толкований священных текстов.
Его аргументы, хотя и с некоторой изюминкой, также перекликались с пропагандой современных ему королей. Подобно французским королям из династии Капетингов, величавшим себя «христианнейшими государями» и даже «полубогами», Анжуйский дом был наделён священным статусом возносившим его над другими государями. Но в отличие от других королей, эта сакральность не сопровождалась утверждением независимости от папской юрисдикции. Поскольку Роберт не мог претендовать на статус rex qui nulli subest (суверен в своём королевстве), сторонники короля просто извратили значение этого статуса, представив его как позор Люцифера и падшего человечества, в то время как Роберт, напротив, представал ярким примером божественного порядка на земле.
Священная кровь
В то время как публицисты использовали связь Роберта с папством, чтобы представить его благочестивым и даже священным королём, сама династия немало потрудилась над осуществлением другой стратегии, а именно позиционирования королевской семьи как священной по праву и в силу наследственной святости. Андре Воше отметил возникновение концепции «священной крови» в XIII веке. Концепция священной королевской власти была известна ещё в раннем Средневековье, но в последующие столетия Церковь утвердила свою монополию на все священное, кардинально отделив духовенство от мирян, признавая священный статус королевской власти только из-за помазания её носителя и обосновав исключительное право папства утверждать культы святых. Концепция же «священной крови» стала своеобразным ответом на эти перемены, поскольку благодаря ей династии могли претендовали на передаваемую по наследству сакральность, но теперь на основе наличия в родословной семьи одного или нескольких, признанных Церковью, святых[359]. По-видимому, эта концепция впервые была разработана династиями Капетингов и Арпадов, пользовавшимися довольно редким для королевских домов преимуществом, иметь среди родственников недавно канонизированного святого.
Например, Капетинги на рубеже XIII века всячески подчеркивали своё происхождение от недавно канонизированного Карла Великого; однако только канонизация Людовика IX (ум. 1270) помогла сформировать концепцию "священной крови"[360]. Похожий упор на святость династии существовал и в Венгрии XIII века[361]. К 1200 году Венгрия могла похвастаться тремя святыми королями: Стефаном I (Иштваном), обратившим в XI веке свой народ в христианство, его сыном Имре и Ласло, канонизированным в 1192 году. С канонизацией в 1235 году венгерской принцессы, Елизаветы Тюрингенской, правящий дом Арпадов мог похвастаться внушительным количеством своих святых представителей. Во второй половине XIII века к ним добавилась внучатая племянница Елизаветы, Маргарита, причисленная к лику святых после своей смерти в 1270 году. Это нашло своё отражение в иконописи, где к концу века все четверо стали изображаться вместе[362]. Особенно способствовали распространению культа своих тёзок-предшественников короли Иштван V и Ласло IV, а частое упоминание ими в официальных документах «наших святых королевских предков» было, как заметил Габор Кланичай, явным «намеком на святость всей династии»[363].
Однако именно Анжуйский дом, опираясь на зарождающуюся традицию Капетингов и Арпадов, стал «первым, кто сделал понятие династической святости краеугольным камнем сакральной легитимации своей династии»[364]. Анжуйская династия сама была, пусть и младшей но ветвью Капетингов и неудивительно, что её представители черпали вдохновение в идеологии своих французских родственников. Карл I Анжуйский был одним из первых кто упомянул о "святой крови" Капетингов. «Святой корень даёт святые ветви», — заявил
