Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

В совокупности труды этих людей указывают на то, что догмат о главенстве Папы был, как утверждают некоторые историки, не одним из нескольких противоречивых мнений, циркулировавших при королевском дворе, но общей позицией главных министров и публицистов Роберта[331]. Даже для самопровозглашенного защитника Церкви это была весьма необычная позиция, ведь по всей Западной Европе монархи всё более враждебно относились к безграничным притязаниям папства и его посягательствам на королевскую юрисдикцию в пределах своих королевства. Знаменитый случай Филиппа IV Красивого был в этой связи лишь самым ярким примером общей тенденции. Как король, усердно провозглашавший своё благочестие и ортодоксальность, Филипп IV категорически и успешно отвергал папскую юрисдикцию во Франции, что спровоцировало конфликт, кульминацией которого стало Нападение на Папу в Ананьи — драма, произошедшая в 1303 году, всего за несколько лет до вступления Роберта на престол.

Однако у неаполитанского двора были веские основания занять пропапскую позицию. На кону стояло нечто большее, чем репутация благочестивого короля, ведь легитимность правления Роберта в Южной Италии зависела от полноты признания папской власти. Как подчеркивал сам король, критикуя претензии императоров, власть, основанная на силе, незаконна и обречена на крах[332]. Однако сама Анжуйская династия была основана военной силой, когда Карл I отобрал королевство у прежних правителей из династии Штауфенов. Таким образом, единственным законным правом Анжуйского дома на королевство было то, что папство даровало им его в качестве лена. Но сам Папа, конечно же, мог даровать его только в том случае, если владел им по праву, то есть если обладал юрисдикцией в мирских делах. Восстание на Сицилии в 1282 году и принятие островитянами в качестве своего сеньора и защитника арагонского принца из новой «тиранической» династии служили постоянным напоминанием о важности папского сюзеренитета как легитимирующего принципа[333].

Сицилийская сецессия не только постоянно ставила под сомнение легитимность власти Анжуйской династии, но и породила новую угрозу — притязания императоров. Это побудило неаполитанский двор активнее защищать папское верховенство. В 1312–1313 годах новоизбранный император Генрих VII объявил Роберта мятежным вассалом и пригрозил вторжением в королевство. В 1328 году Людвиг Баварский сделал тоже самое. В ответ Анжуйский дом выдвинул ряд теоретических аргументов против имперских притязаний, включая указание на постепенное ослабление империи со времён античности, а также на незаконный характер её происхождения, укоренённый в насилии. Однако самым сильным аргументом было то, что Неаполитанское королевство не могло принадлежать Империи, просто потому, что оно уже принадлежало Церкви. Правовед Андреа д'Изерния утверждал, что со времён Константинова Дара именно Церковь, а не императоры, обладала всеми императорскими правами и полномочиями. Именно она передала империй от греческих императоров германским, и могла по тому же праву освободить любую провинцию от германской имперской юрисдикции, как и было сделано с Неаполитанским королевством. Императорская власть фактически и главным образом принадлежала понтифику, императору же — лишь формально, следовательно, папская власть существовала ещё до Константинова дара и никоим образом не зависела от императора[335].

Роберт применил эти аргументы на практике в 1313 году, когда протестовал против притязаний Генриха VII на сюзеренитет над королевством.

По божественному промыслу (который передаёт царства и устанавливает власть государей, как написано в Екклезиасте), город Рим с его провинциями и всеми правами был передан римскому Папе. Таким образом, как свидетельствует Евангелие [Лука 22:38], можно сказать, что Res publica теперь пребывает в руках суверенного римского Папы, обладающего приматом власти и обоими мечами и ему вверены небесный и земной императорский закон. Поэтому император, вынесший этот вердикт [т. е. низложение Роберта], не может и не управляет ничем на территории Res publica[336].

За пределами королевства, сторонники Анжуйского дома защищая права Роберта от Генриха VII  использовали тот же аргумент. Например, Толомео да Лукка написал труд Юрисдикция Церкви над королевством Апулия и Сицилия (De iurisdictione Ecclesie super regnum Apulie et Sicilie), чтобы доказать, что «Королевство Апулии и Сицилии находится под властью Церкви, и, следовательно, император не имеет на него никаких прав»[337].

В целом, полнота папской власти и открытое подчинение Роберта папству имели решающее значение для поддержания легитимности его правления королевством. Они помогли укрепить его позиции в борьбе со склонными к мятежу подданными и соперничающими державами, которые позиционировали себя как более законную альтернативу Анжуйскому дому в Италии. Однако эта стратегия имела существенный изъян. В начале XIV века многие считали вассалитет иностранной державе умалением государственной власти. Истинная монархия всё больше ассоциировалась со свободой от любого светского сеньора (которую, например, короли Франции старательно отстаивали), включая императора и Папу, чьи священные притязания в XIV веке только возрастали[338]. Неаполитанский двор был хорошо осведомлён о том, что происходило за рубежом. Сам Роберт однажды польстил французским послам, повторив утверждение Капетингов об отсутствии у них светского сюзерена[339]. Один из самых ревностных сторонников короля, Франциск де Мейронн, признавал противоречивость вассалитета Роберта. Как он отметил в своём Трактате о власти власти мирской (Tractatus de principatu temporali), «некоторые говорят, что правление нашего государя, то есть короля Сицилии и Иерусалима, более постыдно, чем другие правления, поскольку только он признаёт своё подчинение Церкви, тогда как другие в мирских делах этого не признают, и [что] поэтому они более свободны, поскольку не имеют светского сюзерена»[340]. Таким образом, отрицание вассальной зависимости от папства подрывало основы законного правления Роберта, а признание её подрывало его полномочия как полноправного короля. Этот вопрос постоянно затрагивали и самые преданные публицисты из окружения Роберта. Не в силах отрицать вассалитет Роберта, они пошли другим путём, превратив эту слабость в силу. Именно в этом свете, Гульельмо да Сарцано рассмотрел вассалитет папству в своём Трактате о превосходстве королевской власти (Tractatus de excellentia principatu regalis), написанном вскоре после его же пропаских трактатов. Целью Гульельмо было убедить Папу найти правителя, способного обеспечить мир и согласие в Италии. «Германский король», как пренебрежительно называл его Гульельмо, не мог быть таким правителем, поскольку императорская власть, будучи выборной, была нестабильна и становилась предметом споров при каждой передаче власти, оставляя страну открытой для всевозможных раздоров и преступлений. Только наследственная монархия могла прочно удерживать свою власть и обеспечивать мир. И самая желанная монархия, как утверждал Гульельмо в заключительной главе, — это та, которой папство могло управлять страной через короля:

Мы можем с уверенностью утверждать, какую счастливую судьбу и здравый совет даровал Бог тем, кем, по милости Апостольского Престола, правит милосердие мудрого и справедливого короля, ибо (если обратиться к Писанию) всё это принадлежит в высшей степени Папе, как первому и высшему отцу, поставленному в Церкви для заботы и попечения о христианском народе… Поэтому счастливая участь выпала тем, кто, особым образом привязанный к такому наместнику Христа, помещён в ковчег Господень, в крепость Давида, в апостольский корабль и в боевой строй католической стойкости. Я