Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич
Всем этим как традиционным, так и новаторским гипотезам присущ один общий методический момент: проблема происхождения этнонима «русь» открыто или подспудно ставится и решается в прямой зависимости от того или иного представления о происхождении руси как этноса. Спору нет, такой подход оправдан и естествен, и он был бы единственно верным, если бы древнейшая этническая история носителей имени «русь» была в должной мере ясна современной науке. Однако это не так, и подобное положение вещей неизбежно делает слишком умозрительными предпринимавшиеся в последнее время попытки дать очерк истории названия «русь» в ее обусловленности этнополитическими и социальными процессами, сопровождавшими становление Древнерусского государства, иначе говоря — эволюцией той роли, которую в этих процессах играли первоначально скандинавские носители имени «русь» (Мельникова — Петрухин, 1989, с. 24-38; Mel’nikova—Petrukhin, 1990/1991, р. 203-234). Такого рода попытки создают впечатление законченности в деталях там, где нет определенности в самой основе.
Будучи увлечены соблазнительными поисками возможных исходных форм имени «русь» в той или иной этноязыковой среде, лингвисты до сих пор практически воздерживались от более прозаического анализа реально засвидетельствованных форм этого имени, как они донесены до нас различными языковыми традициями, порой весьма древними. Иными словами, изучение сложного и многообразного лингвистического факта оказалось заслонено конструированием более или менее правдоподобных артефактов. Лингвист невольно движется по следам историка, тогда как тот в данном случае сам бредет наощупь. Эта непонятная робость тем более непростительна, что по отношению к одному и тому же источнику (письменному) историк и лингвист находятся отнюдь не в равном положении. Не имея непосредственного доступа к реконструируемой им исторической реальности прошлых веков, историк «тянется» к ней через источник, так что всякое историческое построение по самой своей природе опосредовано источником, являясь его толкованием. Тот же источник, будучи взят как языковый памятник, представляет собой непосредственно язык в одной из форм его исторического бытования, т. е. является лингвистическим фактом. Между тем совокупность таких фактов в виде аллографов имени «русь» / «Русь» в древнейших языковых традициях остается, повторяем, в небрежении у лингвистов при всем подчеркнутом и неослабевающем внимании к проблеме происхождения этого имени.
В немалой степени сказанное справедливо даже относительно самой древнерусской (восточнославянской) традиции. Именно отсутствием лингвистической работы, в которой были бы в этом отношении расставлены все точки над «i», можно объяснить, например, незаслуженную популярность (впрочем, в последнее время порядком увядшую) в исторической литературе представления о связи др.-русск. русь с названием реки Роси, правого притока Днепра южнее Киева (Рыбаков, 1958, с. 741-744; он же, 1966, с. 349-350; он же, 1993, с. 83-84; и др.). Однако древнейшие памятники предполагают гидроним с редуцированным в корне: *Ръсь, который восстанавливается на основе форм косвенных падежей типа Рси (родит., предлож. падеж: ПСРЛ, 1, стб. 77, 150, 330; 2, стб. 65, 137, 426 и др.; НПЛ. с. 475: «Список русских городов, дальних и ближних»), а также названия жителей Поросья поршане (ПСРЛ, 1, стб. 321-322; 2, стб. 323, 378, 382). Так как в южнорусских диалектах подударный ъ прояснился в гласный полного образования, вероятно, только в первой половине XIII в. (ДРГ, с. 20-29, особенно 27 [автор раздела — В. В. Иванов]), то связь между гидронимом и предположительно локализуемыми в этом районе носителями этнонима «русь» становится с лингвистической точки зрения крайне проблематичной (на эту сторону дела уже указывалось в литературе: Соловьев А. В., 1957, с. 135; Хабургаев, 1979, с. 218; Назаренко, 1980, с. 46-47: Schramm G., 1982, s. 24-29; Железняк, 1987). Такую связь надо было бы специально доказывать, обосновывая наличие в двух этих nomina propria рефлексов индоевропейского аблаута *ой/*ай: *й (как в др.-русск. будити : бъдети); между тем, современной лингвистикой происхождение и этимология гидронима др.-русск. Ръсь → Рось признаются неясными (Трубачев, 1968, с. 237, 262). Вообще же др.-русск. русь трудно рассматривать как исконно славянское. Действительно, переход и.-е. *й → слав. *у (русск. ы) относится к числу наиболее ранних общеславянских фонетических явлений, поэтому й в предполагаемом слав. *rūsь мог развиться только из дифтонгов *ой/*ай, в общеславянском давших *ū; но в позиции перед гласным и после u праслав. *s не сохранялся, давая общеслав. *х: и.-е. *aus- (ср. лат. auris) → слав. uxo «ухо» (Mikkola, 1, s. 42, 56, §42, 50; Филин, 1962, с. 102-103, 107).
Известные нам попытки проследить варианты имени «Русь» по иностранным источникам носят беглый и преимущественно дескриптивный характер (Soloviev, 1957; Соловьев А. В., 1957, с. 134-155; Unbegaun, 1969, р. 128-135; Harder, 1978, S. 407-424); существующие обзоры упоминаний о руси/Руси в тех или иных группах текстов принадлежат обычно литературоведам (реже — историкам) и никогда не сопровождаются лингвистическим анализом (Lozinskij, 1929, р. 71-88, 253-269; Дробинский, 1948, с. 95-117; Шушарин, 1965, с. 420-452; Berkov, 1976, s. 297-310; Keller М., 1985а, s. 57-83; eadem, 1985b, s. 84-109). Учитывая сказанное, мы намерены, не связывая себя заранее никакой этноисторической теорией, рассмотреть ранние формы имени «русь»/«Русь» в западноевропейской традиции с чисто лингвистической точки зрения и постараться выяснить, что подобный подход может дать для реконструкции происхождения и первоначальной истории др.-русск. русь, а тем самым — и для древнерусской истории вообще. Западноевропейская (не только латиноязычная) традиция выбрана в качестве предмета для изучения не случайно. Во-первых, она чрезвычайно обильна и, наряду с греко-византийской и арабской, включает древнейшие упоминания имени «русь»/«Русь», относящиеся уже к первой половине — середине IX в., что на два столетия древнее, чем самые ранние письменные фиксации собственно восточнославянских лексем др.-русск. русь, русьскии, русинъ. Во-вторых, сравнительно с теми же византийской и арабской традициями, она поражает разнообразием форм этого этникона, которое обнаруживается уже при первых его упоминаниях. Если византийские источники знают, в сущности, только два аллографа: ῾Ρώς (или его склоняемый вариант ῾Ρώσ(ι)οι) и ῾Ρούσ(ι)οι, то западноевропейские отличаются исключительной пестротой: д.-в.-н. Rûzâra, лат. Rhos, Ruz(z)i, Rugi, Ru(s)ci, Ruszi, Ruizi,
