Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг
Генералы требовали все больше ресурсов: если стратегия не работает, возможно, помогут массы людей, оружия и взрывчатки. В Британии к 1916 году более трети всего, что производилось, уходило на войну.
Никто не планировал тотальную мобилизацию. Все рассчитывали на быструю кампанию, которая должна была закончиться, так или иначе, за нескольких месяцев – в одном или двух сражениях. Когда стало ясно, что конфликт затянулся, началась паническая перестройка экономики. Рыночные механизмы сместились, их требовалось заменить директивной системой под контролем военных12.
Было ли это возможно? Да. Тем, кто отвечал за распределение ресурсов, удалось добиться результатов. Управлять было сложно, но идея «командной экономики» показалась осуществимой. Ленин, например, вдохновился примером Германии и поверил, что можно обойтись без рынка и управлять только через государственный аппарат. Война, в которой удалось мобилизовать все, послужила тому доказательством.
Были и другие, более полезные уроки – например важность военных научных лабораторий, работающих вместе с бюрократами. Как в дальнейшем показали США, в войнах побеждают те, у кого крупнейшие заводы.
Когда стало ясно, что быстрой победы не будет, логика прусской стратегии – «победи быстро или ищи мира» – утратила силу. Но немецкий офицерский корпус остался верен принципу Totenritt – самоубийственной атаки без шансов на выживание, поэтому приказы исполнялись, даже если были бессмысленны.
Но и тогда без ученых с администраторами Германия не справилась бы. Один из них – Фриц Габер, Нобелевский лауреат 1918 года. Он создал способ получать соединения азота из воздуха – важнейшее открытие как для сельского хозяйства, так и для производства взрывчатки. Без него Германия не смогла бы продолжать войну. Карл Бош, доработавший технологию, получил свою премию в 1931 году. С одной стороны, разработки Габера и Боша спасли страну от голода. С другой – Габер стал отцом химического оружия – он лично наблюдал применение хлорного газа при Ипре в 1915 году.
Будучи евреем, он бежал из Германии после прихода к власти Гитлера. Умер в 1934 году в швейцарском Базеле.
Администраторы вроде Вальтера Ратенау наладили систему контроля за промышленными материалами. Благодаря ему, несмотря на британскую блокаду, Германия сохраняла производство военных товаров. «Я немец еврейского происхождения. Мой народ – немцы, моя родина – Германия, моя вера – немецкая – стоит выше всех конфессий», – писал он13.
В 1922 году его убили правые радикалы-антисемиты.
Еще один урок преподала Социал-демократическая партия Германии (СДПГ). Основанная в 1875 году и долгое время запрещенная, к 1914 году она стала крупнейшей партией в мире с миллионом членов и 34% мест в рейхстаге. Ее целью было свергнуть капитализм и построить социализм. Будет ли эта цель достигнута революционным путем или естественным по мере проявления противоречий капитализма, оставалось неясным. СДПГ работала ради создания международного союза трудящихся и обещала бороться с милитаризмом.
Как же она поступила, когда император Вильгельм II попросил деньги на войну? 3 августа 1914 года пацифист Гуго Гаазе возражал: «Вы хотите одобрить кредиты для Гогенцоллернов [императора] и юнкеров [землевладельцев-аристократов-чиновников-бюрократов]?» Депутат Фридрих Эберт ответил: «Мы защищаем не их, а Германию, Германию производительного труда, социального и культурного подъема масс. Мы не можем бросить Родину. Речь о защите женщин и детей». Только 13 из 110 депутатов СДПГ поддержали Гаазе14.
Так от чего же парламентарии защищали Германию? В августе 1914 года это стало предельно ясно. От тирании царской России – если бы она победила. Эффективность инновационной промышленной исследовательской лаборатории вкупе с современными корпорациями, стремящимися к экономии, и стабильной администрацией была огромной. Однако при столкновении с угрозой любые идеалы можно было подвинуть. Экономический рост – измерим. Национализм – нет. Под его давлением рыночные принципы если не ломаются, то гнутся. Но делает ли национализм мир лучше?
Для Германии было бы лучше, если бы СДПГ осталась верна пацифизму. Это ускорило бы наступление мира. Но в итоге Германия проиграла. Союзники – Франция, Бельгия, Британия, Россия, Италия, Румыния и США – оказались сильнее. Армия Австро-Венгрии развалилась, Германия оказалась на грани голода из-за блокады и запросила перемирие.
Если вы хотите узнать больше о сражениях, генералах и кампаниях – ищите другую книгу15. У меня не хватит духу писать об этом. Из ста миллионов мужчин, затронутых войной, десять миллионов погибли, еще столько же были ранены или искалечены. Жертвами стали в основном солдаты. Война уничтожила целый год производственных усилий каждой страны-участницы. Авторитарные режимы Российской, Османской, Австро-Венгерской и Германской империй рухнули. Италия оказалась на грани краха. Вера в прогресс, управляемый дальновидными правителями, исчезла.
С 1870 по 1914 год экономическая история развивалась по объяснимой траектории. Произошел прорыв на пяти направлениях: открытые рынки, транспорт, связь, исследовательские лаборатории и крупные корпорации ускорили технический прогресс. Изобретатели стали продуктивнее, компании – эффективнее. Мир разделился на бедную периферию и богатый индустриальный Север. Человечество начало выходить из «мальтузианской ловушки», так как технологии обгоняли рост населения, а трудящиеся перемещались с ферм на заводы. Все это пусть и неравномерно, но вело к возможной утопии – по крайней мере, на «глобальном Севере».
Политико-экономическая история этого периода кажется почти логичной. Расширялись избирательное и другие права, росло благосостояние, уменьшалось неравенство, революций почти не было. Империи укрепляли контроль над остальным миром.
Все могло бы сложиться иначе. Но в целом путь с 1870 по 1914 год не удивляет, если учитывать стартовую точку.
С Первой мировой все изменилось. История потеряла предсказуемость. Этого не должно было случиться. Кризис 1914 года можно было уладить. Война могла закончиться быстро. Руководители могли бы остановиться. Была ли катастрофа неизбежна? Или миру просто не повезло?
После 1918 года история не вернулась в прежнее русло, где главную роль играли глобальные силы, а личные прихоти и выборы отступали на второй план. История осталась чередой несчастий. Индивидуальные взгляды, решения и поступки по-прежнему имели значение – и не только у тех, кто оказался у власти в великих державах.
Джон Мейнард Кейнс воспринял войну как невообразимый ранее ужас. Свой вклад в ее подготовку при работе в британском Казначействе он считал позорным. Оглядываясь назад, Кейнс с презрением вспоминал наивность лондонской буржуазии довоенного периода. Они жили в условиях, когда комфорт и удобства доставались легко – гораздо легче, чем самым могущественным монархам прошлого. По его словам, эти люди считали свое благополучие чем-то естественным и постоянным – разве что оно могло только расти. Любое отклонение от этого порядка воспринималось ими как нечто нелепое, скандальное и недопустимое.
Разумеется, он говорил и о себе. Как я уже упоминал,
