Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

и очерчивается «циркумбалтийский ареал», отличаются существенной нивелированностью и мобильностью мест производства, так что по находкам в Восточной Европе часто бывает нелегко судить, откуда именно они сюда попали. Более или менее содержательные сведения письменных источников появляются только со второй половины XI в., а строго говоря — еще веком позже. Снабженное хронометражем описание сухопутно-морских маршрутов, которые вели от Гамбурга и Шлезвига через Волынь (славянское название которого в науке неоправданно закрепилось в искаженной латинизированно-германизированной форме «Волин») в устье Одера и Бирку на восток в «Острогард Руси» («Ostrogard Ruzziae»), находим, например, в 70-е гг. XI в. в «Деяниях гамбургских архиепископов» Адама Бременского (Adam 11, 22, р. 80).[3] Более поздние источники связаны уже с так называемым «вторым основанием» Любека саксонским герцогом Генрихом Львом (1142—1180) в 1158 г. (Helm., cap. 86, р. 169: Гельм., с. 195)[4] и началом формирования Ганзы. Как видим, речь идет фактически о русско-немецких торговых связях.

В то же время, ошибся бы тот, кто, исходя из сказанного, сделал бы вывод, что торговые контакты между восточнославянскими и немецкими землями не древнее середины—второй половины XI в. Совершенно напротив, они восходят к IX в., только искать их надо не на Балтике, а совсем в другом месте — на территории немецкого Подунавья, куда не пришло бы в голову заглядывать историку, убежденному в скандинавских и (или) византийских приоритетах в первоначальную эпоху международных отношений Древней Руси.

Когда в начале века А. Допш (Dopsch А., 1-2, 1921-1922; idem, 1-2, 1923-1924) и его школа старались продемонстрировать, что экономически феодализм несводим к натуральному хозяйству, они, среди прочего, указывали на наличие в то время достаточно интенсивных международных связей. Усилия в этом направлении привели к открытию дальних, зачастую трансконтинентальных, коммуникаций, свойственных уже самым ранним этапам истории феодализирующихся обществ. Более того, есть основания рассматривать такие коммуникации не как особенность феодализма, а наоборот — как наследие предшествовавшей исторической эпохи. Несколько утрируя логику А. Пиренна, одного из главных оппонентов А. Допша (Pirenne, 1936), замирание международной торговли можно даже считать одной из принципиальных причин феодализации. С развитием региональных государственных структур и местного рынка значение дальней торговли постепенно падает; открытые торгово-ремесленные поселения типа балтийских «виков» — каркас дальней международной торговли — повсеместно сходят на нет, уступая как в Северной, так и в Восточной Европе место «нормальным» раннефеодальным городам.

Прослеживая историю древних межрегиональных коммуникаций, можно пойти еще дальше, признав, что «междиалектное общение и обмен, межэтническая торговля процветали, вопреки примитивности путей сообщения, с давних пор — с так называемой неолитической революции, выдвинувшей ремесленное производство», что с этими процессами связана и «макроэтническая консолидация предыдущих абсолютно изолированных микроэтносов» (Трубачев, 1985, с. 9). Проблема дальних межрегиональных контактов оказывается самым непосредственным образом связанной с проблемой вызревания государственности. В ходе межэтнического общения вырабатывалась система традиционных маршрутов, которые, в свою очередь, обусловливали преимущественные направления как расселения, этнических миграций,[5] так и межплеменной консолидации, а затем и формирования раннегосударственных территорий.

Если с этой точки зрения взглянуть на карту Древнерусского государства X—первой половины XI в., то легко убедиться, что находившиеся в даннической зависимости от Киева земли протянулись широкой полосой не только в меридиональном направлении (вдоль «пути из варяг в греки», захватывая и Ярославское Поволжье на волго-балтийском пути), но и в широтном — от Днепра до Сана и верховьев Западного Буга (племенные территории северян, полян, древлян, волынян, хорватов и лендзян), иначе говоря, от Киева до Червенских городов. Неслучайность этого обстоятельства подчеркивается бросающейся в глаза широтной конфигурацией Древнечешского государства середины—второй половины X в. (от Червенских городов и Перемышля через Краковскую землю до Праги), которое представляло собой своего рода западное продолжение направления Киев— Червенские города (см. интересную работу, где эта ориентированность на стратегический торговый путь Регенсбург—Прага—Краков—Киев положена в основу государствообразующих процессов в Чехии второй половины X в.: Žemlička, 1995, s. 267-278).

Неожиданным подобное наблюдение может показаться только тому, кто связал себя априорной уверенностью, что древнейшие коммуникации должны были непременно проходить вдоль крупных рек или по ним, т. е. в Восточной Европе главным образом с севера на юг и наоборот. Безусловно прогрессировавшая в раннее средневековье «флювиализация» внутриконтинентальных торговых путей (Fried, 1993, s. 152) вовсе не привела к исчезновению дальних сухопутных маршрутов: достаточно указать на по-прежнему активно функционировавшие маршруты через Альпы (Clavadetscher, 1955, s. 1-30; Mayer, 1965; Schnyder, 1-2) или трансъевропейскую магистраль от Испании на западе до Хазарии на востоке, о которой и пойдет речь в дальнейшем. В той или иной степени то же самое справедливо и относительно более древних эпох. Так, по данным исторической гидронимии, в Восточной Европе I тыс. до н. э. — I тыс. н. э. существовали архаические широтные, т. е. перпендикулярные по отношению к основным речным магистралям, коммуникации, проходившие внутри отдельных ландшафтных зон (Schramm G., 1973, s. 82-83, 123-154; Шрамм, 1997, с. 56-57, 79-100).

Приведенные географические наблюдения можно подтвердить и данными из области внешней политики Древнерусского государства, убеждающими, что военно-политическая активность Руси в X—первой половине XI в., помимо южного, византийского, имела еще одно преимущественное направление, которое по количеству приходившихся на него походов киевских князей не уступало вожделенному Царьграду — это земли к западу от верхнего течения Западного Буга (в «Повести временных лет» носящие название «Червенских городов») и по Сану (позднейшая Перемышльская волость; о ней и о Червенских городах в историко-географическом и политическом отношениях см.: Исаевич, 1972, с. 107-124, а также главу VIII). Впоследствии в этот ключевой район вошла и более северная Берестейская волость; хотя древнерусское освоение этой первоначально балтской (ятвяжской) территории шло не столько с юга, со стороны Червенских городов, сколько с востока, от Турова, по Припяти (Насонов, 1951, с. 127-133), особый интерес Киева к ней проявился, вероятно, столь же рано, как и к Червенским городам, поскольку заметная концентрация кладов куфического серебра в междуречье Вислы и Припяти на рубеже IX–X вв. говорит о начале торговых сообщений по Припяти и Западному Бугу не позднее 80-х гг. IX в. (Перхавко, 1983, с. 4-27; он же, 1996, особенно с. 237-238; Фомин, 1993, с. 78-79). Напомним лишь основные факты. Хорваты участвуют в войске киевского князя Олега во время похода последнего на Царьград в 907/11 г. (ПСРЛ, 1, стб. 29; 2, стб. 21), лендзяне упомянуты как «данники» (πακτιωται) Киева при Игоре (Const. DAI, cap. 9, 37, 1967, р. 56, 168; 1989, с. 45, 57; о лендзянах и их