Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

составителю в виде каких-то не вполне удобочитаемых записей, сделанных, возможно, на основе устного рассказа, чем объясняется как по меньшей мере один пропуск в существующей рукописи, так и, вероятно, довольно сильно искаженная форма ряда названий, затрудняющая их этимологизацию. Отнюдь не исключено также использование и других устных и письменных источников — например, рассказов аббата Хейтона или его дорожника. Данные о количестве «городов» во второй части (быть может, за исключением племен сербо-лужицкой группы) добавлены скорее всего самим автором «Баварского географа» с целью соблюсти единство формы с первой частью, также основанной на письменных источниках, но уже немецкого происхождения.

Надо подчеркнуть, что полученный результат имеет и более общее значение: он лишний раз ставит под сомнение хрестоматийное представление об исключительно византийско-болгарском источнике древнерусского христианства. Явная заинтересованность моравских миссионеров в восточнославянском «хинтерланде», отразившаяся в номенклатуре «Баварского географа», показывает, что интенсивные коммуникации по «пути из немец в хазары» (см. главу III) использовались ими для сбора этно-географической информации с миссионерскими целями, а значит, вполне могли служить поддержанию их контактов со своими коллегами, миссионерами патриарха Фотия в Киеве.

Глава III. Русь на «пути из немец в хазары» (IX–X века)

 Уже два с половиной столетия изучение зарождения и ранней истории Древнерусского государства (IX–X вв.) как в отечественной, так и в зарубежной науке строится в целом под знаком двух постулатов: роли скандинавов в процессе генезиса древнерусской государственности и «византинизма» Руси. Эта устойчивая историографическая традиция привела к тому, что на переднем плане каждый раз оказываются два направления этнокультурных, экономических, политических связей формирующегося на просторах Восточной Европы государственного образования: северное, т. е. связи конца VIII–X и отчасти XI в. в рамках так называемого «циркумбалтийского культурного ареала» (термин Г. С. Лебедева), и южное — связи IX–XI вв. с византийской экуменой, прежде всего собственно Византией и (особенно с началом христианизации Руси) с Болгарией. Легко заметить, что эта схема в общем заложена уже в «Повести временных лет» включением в нее сказания о призвании варягов, описания «пути из варяг в греки» и т. п. — повод не только для комплиментов летописцу, столь проницательно уловившему основной «нерв» древнейшей русской истории, но и для упреков современному историку, пленная мысль которого вращается в давно очерченном кругу историографического предания.

Летописное выражение «путь из варяг в греки» хорошо известно даже многим из тех, кто никогда не держал в руках «Повести временных лет». Экономическая, а следовательно и политическая, роль этой водной магистрали в процессе образования Древнерусского государства, складывания его территории, оформления главных направлений его внешней политики в IX–X вв. не подлежит сомнению, независимо от существующих в науке разногласий относительно того, когда именно начинают функционировать отдельные участки пути, равно как путь в целом (Брим, 1931, с. 201-247; Бернштейн-Коган, 1950, с. 239-270; Свердлов, 1969, с. 540-545; Авдусин, 1972, с. 159-169; Davidson, 1976; Лебедев Г. С., 1975, с. 37-43; Lebedev, 1980, р. 91-102; Nosov, 1980, р. 49-62; Goehrke, 1984, s. 510-515; ПВГ, 1996), и несмотря на то, что представление о «пути из варяг в греки» как о меридиональном «хребте» Древней Руси явно заслонило в уме летописца воспоминание о несколько более раннем, но не менее важном волго-балтийском водном пути (Вилинбахов, 1947, с. 83-110; Носов, 1976, с. 95-110; Лебедев Г. С., 1985, с. 225-236; Кирпичников — Дубов — Лебедев, 1986, с. 218-235; Леонтьев, 1986, с. 3-9; Дубов, 1989); о существовании последнего по «Повести временных лет» можно только догадываться, исходя из того, что «из Оковьскаго леса ... потече Волга на въсток ... в море Хвалисьское (Каспийское. — А. Н.) ... в жребии Симов», а из того же леса «Двина ... потече ... в море Варяжьское (Балтийское. — А. Н.)», куда «из Оковского леса» можно добраться также по Ловати, Волхову и Ладожскому озеру (ПСРЛ, 1, стб. 7; 2, стб. 6). С «путем из варяг в греки» так или иначе связаны самые яркие эпизоды древнерусской истории того времени — походы киевских князей на Царьград: от похода 860 г. до русско-византийской войны 969—971 гг. при Святославе Игоревиче (см. главу VI), а может быть, и до последнего большого столкновения Руси и Византийской империи в 1043 г. Об этом прямо свидетельствуют торговые статьи русско-византийских договоров 911 и 944 гг.

Мы не намерены, разумеется, оспаривать ни значения скандинавского присутствия в ранней истории народов Восточной Европы (полемики достойны разве что некоторые тенденции современной историографии, вроде попыток релятивировать проблему роли отдельных этнических компонентов — славянского, скандинавского, угро-финского, тюркского — в формировании Древней Руси как иррелевантную для IX–X вв. и более важную для историков новейшего времени; см., например: Goehrke, 1992, s. 162-163, а также нашу рецензию на эту работу: Назаренко, 1996б, с. 178-179), ни, тем более, очевидных византийских элементов в церковной, государственной и культурной жизни Руси (типичный пример phenomene de longue duree). Ни к чему, да и невозможно опровергать справедливое представление о раннесредневековой Восточной Европе как своего рода «связующей зоне» (Brückenland: Goehrke, 1981, s. 68; ср. важные оговорки, ограничивающие место и роль в этих связях транзитной торговли как таковой: Ferluga, 1987, s. 640; Jansson, 1987, s. 792-796; Goehrke, 1992, s. 130-131) между Балтикой и очагами византийской и арабской культуры, что определило значение волжского и днепровского путей в период формирования Древнерусского государства. Мы видим свою задачу в другом: обратить внимание исследователей на то прискорбное, но бесспорное обстоятельство, что такое представление сплошь и рядом приводит к невольным аберрациям, когда речь заходит о времени возникновения и о роли других направлений в системе международных связей восточнославянских племен, а затем и Древней Руси.

В самом деле, если задаться вопросом, когда и где зародились, например, первые контакты восточного славянства с европейским Западом, то в рамках привычной схемы, подкрепленной к тому же броскими данными о движении арабского серебра в IX–X вв. по волго-донскому и волжскому пути и внутри «циркумбалтийского ареала» (см. главу IV), следовало бы искать такие контакты именно на Балтике, прежде всего в международных связях полиэтничной Ладоги (Kirpičnikov, 1988, s. 307-337; Кирпичников, 1995, с. 28-53). Подобные поиски, безусловно, оправданны, но их результативность сильно страдает от невозможности четкой зональной классификации этих контактов и их характеристики (непосредственные или опосредованные?). Дело в том, что основой в данном случае служат практически исключительно археологические материалы; между тем археологические культурные древности, по присутствию которых, собственно,