Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Мы не намерены, разумеется, оспаривать ни значения скандинавского присутствия в ранней истории народов Восточной Европы (полемики достойны разве что некоторые тенденции современной историографии, вроде попыток релятивировать проблему роли отдельных этнических компонентов — славянского, скандинавского, угро-финского, тюркского — в формировании Древней Руси как иррелевантную для IX–X вв. и более важную для историков новейшего времени; см., например: Goehrke, 1992, s. 162-163, а также нашу рецензию на эту работу: Назаренко, 1996б, с. 178-179), ни, тем более, очевидных византийских элементов в церковной, государственной и культурной жизни Руси (типичный пример phenomene de longue duree). Ни к чему, да и невозможно опровергать справедливое представление о раннесредневековой Восточной Европе как своего рода «связующей зоне» (Brückenland: Goehrke, 1981, s. 68; ср. важные оговорки, ограничивающие место и роль в этих связях транзитной торговли как таковой: Ferluga, 1987, s. 640; Jansson, 1987, s. 792-796; Goehrke, 1992, s. 130-131) между Балтикой и очагами византийской и арабской культуры, что определило значение волжского и днепровского путей в период формирования Древнерусского государства. Мы видим свою задачу в другом: обратить внимание исследователей на то прискорбное, но бесспорное обстоятельство, что такое представление сплошь и рядом приводит к невольным аберрациям, когда речь заходит о времени возникновения и о роли других направлений в системе международных связей восточнославянских племен, а затем и Древней Руси.
В самом деле, если задаться вопросом, когда и где зародились, например, первые контакты восточного славянства с европейским Западом, то в рамках привычной схемы, подкрепленной к тому же броскими данными о движении арабского серебра в IX–X вв. по волго-донскому и волжскому пути и внутри «циркумбалтийского ареала» (см. главу IV), следовало бы искать такие контакты именно на Балтике, прежде всего в международных связях полиэтничной Ладоги (Kirpičnikov, 1988, s. 307-337; Кирпичников, 1995, с. 28-53). Подобные поиски, безусловно, оправданны, но их результативность сильно страдает от невозможности четкой зональной классификации этих контактов и их характеристики (непосредственные или опосредованные?). Дело в том, что основой в данном случае служат практически исключительно археологические материалы; между тем археологические культурные древности, по присутствию которых, собственно, и очерчивается «циркумбалтийский ареал», отличаются существенной нивелированностью и мобильностью мест производства, так что по находкам в Восточной Европе часто бывает нелегко судить, откуда именно они сюда попали. Более или менее содержательные сведения письменных источников появляются только со второй половины XI в., а строго говоря — еще веком позже. Снабженное хронометражем описание сухопутно-морских маршрутов, которые вели от Гамбурга и Шлезвига через Волынь (славянское название которого в науке неоправданно закрепилось в искаженной латинизированно-германизированной форме «Волин») в устье Одера и Бирку на восток в «Острогард Руси» («Ostrogard Ruzziae»), находим, например, в 70-е гг. XI в. в «Деяниях гамбургских архиепископов» Адама Бременского (Adam 11, 22, р. 80).[3] Более поздние источники связаны уже с так называемым «вторым основанием» Любека саксонским герцогом Генрихом Львом (1142—1180) в 1158 г. (Helm., cap. 86, р. 169: Гельм., с. 195)[4] и началом формирования Ганзы. Как видим, речь идет фактически о русско-немецких торговых связях.
В то же время, ошибся бы тот, кто, исходя из сказанного, сделал бы вывод, что торговые контакты между восточнославянскими и немецкими землями не древнее середины—второй половины XI в. Совершенно напротив, они восходят к IX в., только искать их надо не на Балтике, а совсем в другом месте — на территории немецкого Подунавья, куда не пришло бы в голову заглядывать историку, убежденному в скандинавских и (или) византийских приоритетах в первоначальную эпоху международных отношений Древней Руси.
Когда в начале века А. Допш (Dopsch А., 1-2, 1921-1922; idem, 1-2, 1923-1924) и его школа старались продемонстрировать, что экономически феодализм несводим к натуральному хозяйству, они, среди прочего, указывали на наличие в то время достаточно интенсивных международных связей. Усилия в этом направлении привели к открытию дальних, зачастую трансконтинентальных, коммуникаций, свойственных уже самым ранним этапам истории феодализирующихся обществ. Более того, есть основания рассматривать такие коммуникации не как особенность феодализма, а наоборот — как наследие предшествовавшей исторической эпохи. Несколько утрируя логику А. Пиренна, одного из главных оппонентов А. Допша (Pirenne, 1936), замирание международной торговли можно даже считать одной из принципиальных причин феодализации. С развитием региональных государственных структур и местного рынка значение дальней торговли постепенно падает; открытые торгово-ремесленные поселения типа балтийских «виков» — каркас дальней международной торговли — повсеместно сходят на нет, уступая как в Северной, так и в Восточной Европе место «нормальным» раннефеодальным городам.
Прослеживая историю древних межрегиональных коммуникаций, можно пойти еще дальше, признав, что «междиалектное общение и обмен, межэтническая торговля процветали, вопреки примитивности путей сообщения, с давних пор — с так называемой неолитической революции, выдвинувшей ремесленное производство», что с этими процессами связана и «макроэтническая консолидация предыдущих абсолютно изолированных
