Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Особо следует сказать об уже упоминавшейся глоссе «Zerivani, quod tantum est regnum, ut ex eo cuncte gentes Sclavorum exorte sint et originem sicut affirmant ducant» (fol. 150r.3-4). Возможно, то же самое славянское этногенетическое предание воспроизведено и у арабского писателя середины X в. ал-Масуди: «Это племя называется велиняне, и за этим племенем, бывало, следовали в древности все племена славян, так как главный царь был у них (у этого племени) и все их (славян) цари повиновались ему (этому царю) ... Это племя — корень из корней славян, который почитается среди их племени...» (Ковалевский, 1973, с. 70-71; Горский, 1997, с. 277-278). Во всяком случае, с таким пониманием дела хорошо согласуется одна из предложенных этимологий названия Zerivani ← слав. *Čьrvjane (Lehr-Splawiński, 1961, s. 265; Назаренко, 1993б, с. 34-35, коммент. 40), наводящая на мысль о локализации племени в районе древнерусских «Червенских градов» (ПСРЛ, 1, стб. 81, 269, 271; 2, стб. 69, 244, 246, 286 и далее) в верховьях Западного Буга, на левом его берегу. Вместе с тем необходимо иметь в виду, что прочтение названия племени у ал-Масуди неоднозначно; вариант «в.линана»-волыняне является результатом конъектуры и с этой точки зрения имеет полноправного конкурента — «в.литана»-велеты (лютичи) (Lewicki Т., 1951, s. 108-110; Бейлис, 1989, с. 57-58). В то же время, ввиду неясности локализации Zerivani, вполне допустимо искать их по другую сторону Карпат, а глоссу «Баварского географа» о происхождении славян сопоставить, в таком случае, с этногенетическим преданием о первоначальном обитании славян «по Дунаеви, где есть ныне Угорьска земля и Болгарьска», которое отразилось в «Повести временных лет» (ПСРЛ, 1, стб. 5; 2, стб. 5), но своим источником имело так называемое «Сказание о преложении книг на славянский язык» — памятник, в самостоятельном виде не сохранившийся и принадлежавший к литературе кирилло-мефодиевского круга (Шахматов, 1940, с. 80-92; Никольский Н. К., 1930; Истрин, 1931, с. 308-332; Флоря, 1985, с. 121-130). Таким образом, и эти сведения могли бы входить в тот блок информации о славянах, который был почерпнут в Райхенау от святителя Мефодия или его окружения.
Итак, нам представляется достаточно обоснованной гипотеза о том, что «Баварский географ» был составлен в южношвабском монастыре Райхенау после начала 870-х гг. — времени пребывания в монастыре св. Мефодия и некоторых его учеников, причем единственная сохранившаяся рукопись, возможно, является оригиналом памятника. Информация о сербо-лужицких, малопольских, чехо-моравских, дунайских и восточноевропейских племенах в записке восходила, как можно думать, к св. Мефодию или его окружению и отражала этногеографический кругозор кирилло-мефодиевской миссии уже в первый ее период (до ссылки св. Мефодия). Эта информация второй части «Баварского географа» была доступна его составителю в виде каких-то не вполне удобочитаемых записей, сделанных, возможно, на основе устного рассказа, чем объясняется как по меньшей мере один пропуск в существующей рукописи, так и, вероятно, довольно сильно искаженная форма ряда названий, затрудняющая их этимологизацию. Отнюдь не исключено также использование и других устных и письменных источников — например, рассказов аббата Хейтона или его дорожника. Данные о количестве «городов» во второй части (быть может, за исключением племен сербо-лужицкой группы) добавлены скорее всего самим автором «Баварского географа» с целью соблюсти единство формы с первой частью, также основанной на письменных источниках, но уже немецкого происхождения.
Надо подчеркнуть, что полученный результат имеет и более общее значение: он лишний раз ставит под сомнение хрестоматийное представление об исключительно византийско-болгарском источнике древнерусского христианства. Явная заинтересованность моравских миссионеров в восточнославянском «хинтерланде», отразившаяся в номенклатуре «Баварского географа», показывает, что интенсивные коммуникации по «пути из немец в хазары» (см. главу III) использовались ими для сбора этно-географической информации с миссионерскими целями, а значит, вполне могли служить поддержанию их контактов со своими коллегами, миссионерами патриарха Фотия в Киеве.
Глава III. Русь на «пути из немец в хазары» (IX–X века)
Уже два с половиной столетия изучение зарождения и ранней истории Древнерусского государства (IX–X вв.) как в отечественной, так и в зарубежной науке строится в целом под знаком двух постулатов: роли скандинавов в процессе генезиса древнерусской государственности и «византинизма» Руси. Эта устойчивая историографическая традиция привела к тому, что на переднем плане каждый раз оказываются два направления этнокультурных, экономических, политических связей формирующегося на просторах Восточной Европы государственного образования: северное, т. е. связи конца VIII–X и отчасти XI в. в рамках так называемого «циркумбалтийского культурного ареала» (термин Г. С. Лебедева), и южное — связи IX–XI вв. с византийской экуменой, прежде всего собственно Византией и (особенно с началом христианизации Руси) с Болгарией. Легко заметить, что эта схема в общем заложена уже в «Повести временных лет» включением в нее сказания о призвании варягов, описания «пути из варяг в греки» и т. п. — повод не только для комплиментов летописцу, столь проницательно уловившему основной «нерв» древнейшей русской истории, но и для упреков современному историку, пленная мысль которого вращается в давно очерченном кругу историографического предания.
Летописное выражение «путь из варяг в греки» хорошо известно даже многим из тех, кто никогда не держал в руках «Повести временных лет». Экономическая, а следовательно и политическая, роль этой водной магистрали в процессе образования Древнерусского
