Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

А потом… потом еще ходила к Платонову198на лекцию. Вот уж это – совсем не то, что я ожидала увидеть. Я думала, что он похож на Кареева199– видного плотного старика с длинными седыми волосами, закинутыми назад, или на Тургенева, а оказалось – это маленький, сухенький, седенький старичок – в золотых очках, с ежиком на голове. Не скажу, чтобы неожиданно… Он читает совсем по-другому, чем все, кого я до сих пор слыхала. Так спокойно-просто – и до того симпатично, что уж я и сказать не умею… Это не Введенский – с его злой, умной и резкой речью, которая произносится настойчиво бурлящим голосом. Это не Котляревский, с удовольствием созерцающий свою рассчитанно-красивую (о, да – красивую!) лекцию и – с манерой умной собаки, косящейся на лакомый кусок, который ей не позволяют трогать, с презрительным видом. Это не Сиповский – с его конспектом лекций наготове, если он что-нибудь забудет… Это… Это – «милый дедушка, который рассказывает своим внучатам сказки», по выражению одной курсистки… 8 часов вечера.

Совершенно нечего делать. Латынь сегодня начинать не хочется, письма я написала… Зинке (сестре) – особенно большое письмо, так как получила от нее сегодня (письмо) – с интимным вопросом…

Написала также полстраницы сравнения Давида с Тагором, но это меня не удовлетворило, так как и того и другого я знаю очень плохо…

Неделю тому назад у меня было неодолимое желание писать «типы» – под этим названием я хотела описать моих трех «сожительниц» – как их здесь называют, а теперь желание отошло… Буду писать, что в голову взбредет, а то, право, скучно – читать нечего. «Гитанджали»200и «Псалмы» не всегда хорошо читаются, иногда они кажутся не то что глупыми, а так – набором слов…

Вот уж несколько времени у меня такое ощущение, что будто у меня душа пустеет и пустеет. А как этому помочь – совершенно не знаю… А потом еще очень странное желание – найти такое существо, которому бы я нужна была и которое бы мне принадлежало. Я не знаю, кто бы это был: хорошо, если бы это был большой, сильный человек, на груди которого было бы так же хорошо выплакать все свои горести, как у тети Анички, почерпнуть новые силы, отогреться – в нежном чувстве большой любви!..

А хорошо – не лучше ли? – если это будет маленький, теплый комочек, для которого я буду жить… Жить только для себя – я чувствую, что не могу. Мне нужно знать, что я кому-то нужна, что для кого-то я делаю вот то-то, то-то и то-то… «Вот дура!» – сказали бы Зина (сестра) и Марья Бровкина…

Я сегодня, сейчас вот, опять поревела… У нас с Соней (Юдиной) завязалась переписка. Это странно, но мне всегда было легче писать, чем говорить, и это выходит лучше – во многих отношениях…

Вот одно: реву сейчас, когда пишу, а она прочтет, и я ей своими слезами настроение не испорчу – на бумагу не капнула ни одна, а если бы и капнула, так до завтра высохнуть успеет…

А пишем мы вот о чем: о цветах на горных вершинах и о каменистом пути к ним. О камнях на этом пути, главным образом. Как сбросить камни? Вот вопрос…

Но все-таки, все-таки – они счастливые: и Соня, и Миша (Юдины), и много кто еще. Есть во имя чего сбрасывать камни, перешагивать через них, идти по ним!.. Для них уже расцвели цветы на вершинах, они видят эти цветы – прекрасные, манящие цветы, и… надо сознаться хоть самой себе – недоступные – и идут к ним, а это – всё!..

Мои цветы, мои цветы! Где же они раскрывают свои чистые, ароматные чашечки?!.

Свет меркнет в моей душе всё больше и больше…

Зинино (сестры) письмо от 30 сентября (я получила его сегодня, вот недавно, четверть часа тому назад, то есть в час дня) новую темную занавесочку прибавило. Не оно само по себе, а то чувство, о котором она говорит и в котором повинна и я, но больше (о! гораздо больше!) – к тому же человеку (до сих пор не доверяю его имени этим листам, не доверю и теперь, самой себе боялась доверить долго-долго, боялась понять даже это чувство…). Поняла, наконец, зимой 14-го и весной 15-го года, зиму 15 – 16 (годов) думала, что покончила с ним, лето 16-го (года) – тоже, а теперь понимаю – до ужаса, что я не рассчиталась еще с ним…

Первая запись петроградская – от 3 сентября – говорит уже об этом.

Я теряю уважение к себе и к нему – за то, что он настаивает на «дружбе» (понимаю я теперь хорошо, что это за «дружба»!), и за то, что я не имею силы порвать всё разом, за то, что сношу эти рукопожатия и взгляды, за то, что позволила (ну, писать – так уж писать, хотя у меня вся кровь – я чувствую – отливает от мозга и от сердца) погладить меня по плечам, а когда мы ехали на извозчике – быть кавалером, то есть охватить мою талию…

Я начинаю презирать этих двоих людей. У меня смерть в душе. При каждом пожатии руки ужас закрадывается в сердце – и темная тоска… Ночь – беззвездная, воробьиная ночь. Жизнь, где твои огни?!.

Снег идет. Чистый, холодный снег… Где оно – мое детство? Вся поэзия зимы и падающего снега?..

10 часов вечера.

Благословляю Небеса! Как легко стало на душе – с одной стороны! Ничто не задерживает – могу заниматься, чем хочу…

Голова, моя голова! Подожди болеть! Ведь я сдала латынь! Есть ли на всем земном шаре человек счастливее меня? Едва ли…

В половине десятого (вечера) я уже снимала браслет-часы и садилась пить чай…

А там (на курсах) – в пятой аудитории – что было!.. Шестнадцатая очередь. Нервы притупили свою чувствительность к этому моменту. Я была уже наполовину спокойна. По странной случайности мне досталась та же фраза, от которой сбежала я в прошлом году: «Adventu Caesaris facta commutatione rerum…»201Спешу… Ах, уж последняя (сдающая) кончает (отвечать)!.. Выхожу. Сажусь:

– Я не успела всего…

– Ну – что перевели…

Читаю. Начинаю переводить… Вот ошибка – маленькая…

– Да, я понимаю…

Продолжаю… пропуск: не переведено… вот последняя фраза… Разбор…

– Ну, так… Вы у меня, кажется, экзаменовались уже…

– Да, весной. И мне досталась именно эта фраза…

– Вот странно!.. А тогда вы неудачно?..

– Да, не знала «aequiore» – и не стала отвечать…

– А теперь вы хорошо перевóдите… Хорошо, что я могла увидеть, что вы понимаете и переводите хорошо, а то часто торопишься и не разберешься…

Честное слово, я переводила не лучше других! А она (экзаменатор) мне «в.у.» поставила – да еще с такими речами!.. И как она меня запомнила? И почему так ко мне расположена?..

Ах, не всё ли равно?.. Факт, что к средине своего ответа я сидела на стуле, как в гостиной, и разговаривала с ней так спокойно и с таким удовольствием, точно давно знакома. И совсем не поняла сначала, что значат эти «в.у.»?..

Ни на что не променяла бы эти минуты в пятой аудитории!.. В первый раз после экзамена выходила равнодушная к «в.у.» – даже не понимая их, – но с удовлетворенным чувством.

Ну, надо написать письмо домой…

Юдиным я уже послала открытку, написав там же (на курсах) – у вешалки: «Caesar!» И пометив – «в.у.».

Потому так, что вчера, уходя от них, написала Соне: «Aut Caesar, aut nihil»202. В настоящую минуту я сомневаюсь в том, что есть такая фраза, соответствующая нашему: «Либо – пан, либо – пал». Но тогда мне казалось – будто есть…

Каких чудес нет на белом свете?!

А. А. Минюшский покончил с собой. Кажется, 6-го (октября) его похоронили…

Сегодня была у Е. А. (Минюшской). Только что вернулась. Нахожу, что это лучшее, что он только мог сделать. Оказывается, последнее время она так измучилась с ним, что дело доходило до чахотки… Теперь ей лучше. И вообще – лучше, что он избавил ее от своего присутствия. Понятно, тяжело всё это, но счастье, что он устроил этот пассаж в ее отсутствие, а то – «кто знает, что могло бы быть?» (Это ее слова.) Она была в Минске в это время.

Оказывается, он (Минюшский) треснул себя в беспамятстве – пьян был. Ну – в состоянии невменяемости. Вообще, в последние полтора года «удержу не было». «Как получил деньги – после смерти Зинаиды Яковлевны – с часу на час можно было ожидать катастрофы…» Сегодня видела и детку (Минюшских). Славная детка! По временам – серьезная, печальная, задумчивая Зиночка. И что это за чудесная картина: Е. А. (Минюшская) – на ковре, с ребенком на руках! Лучшей – я не видела. Будь у меня жанровые способности – написала бы их. Вот так – как видела…

А сестренка Е. А. (Минюшской) (кстати – она совсем не похожа на Котю и не очень мне понравилась, а мамашу ее я не люблю) – поэт и очень практический человек, хотя ей всего семнадцать лет…

Итак, теперь мне надо написать письма – Юлии Васильевне Попетовой и домой, но не хочется…

Как мне нездоровится! Боже, как нездоровится! Простудилась…