Женщины в Средние века - Фрэнсис Гис

рыдала, «словно бы Господь наш, страдания принимающий, явился ей подлинно наяву». На Голгофе ей столь живо представилась сцена распятия, что она «упала наземь и завопила во весь голос… она плакала, рыдала, кричала с неистовостью поразительной». В Вифлееме у места рождения Христа она голосила до того истошно, что другие пилигримы отказались с ней вместе обедать, решив, что в нее вселился нечистый. В родной Англии ее эксцентричное поведение тоже многих раздражало. Люди считали, что у нее падучая или что она перебирает с вином. Иные ее откровенно проклинали, желая «отправиться на тот свет»166.

Эти буйные припадки, во время которых Марджери заходилась в рыданиях и «извивалась всем телом, а лицо ее делалось серовато-синим, будто свинцовым»167, одолевали ее на протяжении всей жизни. Возникали они неожиданно, в самых разных местах, часто во время богослужений или на исповеди. Представители духовенства смотрели на ее религиозные экстазы с порицанием. Особенно их смущало, что странная дама носит белую одежду, словно монахиня, хотя не принадлежит ни к какому ордену. Церковные иерархи несколько раз ее допрашивали, а однажды, когда Марджери совершала паломничество в Йорк, ее задержали и велели явиться в зал соборного капитула, где устроили подробное разбирательство. «Женщина, что ты делаешь в этой части страны? – допытывались клирики. – У тебя есть муж? Имеешь ли ты при себе письмо [разрешение от мужа]?» Затем ее передали архиепископу, который подступился к ней с обвинениями в ереси: «О тебе говорят дурное. Я слышал, ты сущая нечестивица». Марджери не растерялась: «О вас тоже говорят, что вы дурной человек. А коли это правда, что люди о вас толкуют, то никогда вам не попасть на небо, если только вы не исправитесь в земной жизни». Недолго думая, прелат решил избавиться от взбалмошной мирянки. Он дал одному из своих слуг пять шиллингов и распорядился «выпроводить ее из этих краев»168. Когда некоторое время спустя неугомонная Марджери вновь предстала перед архиепископом, он в сердцах воскликнул: «Что, женщина, опять ты? Глаза б мои тебя не видели!» На сей раз ее обвинили в том, что она состоит в секте лоллардов (последователей Джона Уиклифа), но в итоге отпустили – с условием никогда больше не возвращаться. «Если она когда-нибудь еще здесь объявится, – пообещал архиепископский эконом, – мы ее собственными руками сожжем на костре»169.

Мистические переживания Марджери имели отчетливо эротический оттенок. Господь, по ее словам, даровал ей особый «знак», который она носила в своем теле в течение шестнадцати лет, и чувство это со временем не ослабевало. «…То было огненное пламя, необыкновенно горячее и упоительное, отменно приятное, не убывающее, но все возрастающее; пламя любви. В самое лютое ненастье этот жар воспламенял ее грудь и сердце». Одновременно Бог поведал ей, что их духовный союз будет напоминать «самые близкие узы»: «Он могущественный господин, а она только слабая женщина, но отныне они… должны вместе возлежать и вместе вкушать покой в радости и мире. <…> Я должен быть подле тебя на ложе как возлюбленный муж. Дочь моя… прими Меня на ложе своем как венчанного супруга. <…> Будь же смела! Прими Меня в объятия души своей, сладостными поцелуями покрой уста Мои, главу Мою, стопы ног Моих»170.

Собственно говоря, принятый Марджери обет целомудрия вовсе не говорит об отсутствии интереса к сексуальной стороне жизни. Уже сама будучи в летах и ухаживая за престарелым мужем, она трогательно вспоминает, что в молодости «часто думала о наслаждениях плоти, предавалась похотям и имела невоздержанную страсть к его телу»171.

Как видим, официальная церковь отводила слабому полу второстепенное место в духовной жизни, а к сообществам благочестивых христианок относилась с подозрением. Однако существовало религиозное движение, где женщины были полноценными членами общины и даже рукополагались в священники. Речь идет о секте альбигойцев, или катаров, которая в XI веке распространилась в Западной Европе из Болгарии. Характерная черта альбигойской ереси – дуализм, то есть признание двух противоборствующих начал бытия: духа как царства блага и материи, рассматриваемой как зло. Согласно этим воззрениям, Иисус был чистым духом. Его воплощение и вся земная жизнь – иллюзия. Спаситель не воспринял человеческого рождения, не страдал и не умер на кресте, не воскрес из мертвых. Мария не была матерью Иисуса, ибо Он никогда не существовал в реальности. Сторонники катарской доктрины отрицали догмат о Троице и находились в оппозиции к господствующим католическим институтам и внешней обрядовости. Они ратовали за доступность Евангелия для всех и имели демократическую церковную организацию: клир составляли добродетельные миряне, которые жили и трудились вместе с паствой. Во многих своих пунктах вероучение катаров шло вразрез с ортодоксальным богословием. В частности, они исповедовали половое воздержание, отвергали брак как безбожное установление, ввергающее дух в скверну плоти, и порицали семью как источник земных привязанностей. В известном смысле это была радикальная версия аскетической морали католицизма. Движение катаров достигло расцвета на юге Франции в XII веке. Папская власть всеми силами сдерживала этот напор, что вылилось в ожесточенное противостояние, потрясшее весь христианский мир.

Становиться епископами и диаконами женщины в катарской секте не могли: эта деятельность считалась для них слишком рискованной и обременительной. Однако они численно преобладали среди «верных» (credentes, рядовых верующих), а также составляли заметную часть «совершенных» (perfecti), то есть основного слоя духовных лиц. Вступавшие в эту почетную категорию передавали все свое имущество в пользу общины и отрекались от учения католической церкви, обязывались соблюдать обет целомудрия, не вкушать животную пищу, не клясться и не лгать. В черных одеждах, с подвешенным к поясу Евангелием в кожаной суме, они по двое странствовали по пыльным дорогам, проповедуя и читая молитвы.

К концу XII века женщин уже довольно часто принимали в разряд «совершенных». Более того, многие знатные дамы покровительствовали катарам и жертвовали им свои владения. Так возникали обители (по сути дела, катарские монастыри), становившиеся приютом не только для представительниц аристократических фамилий, но и для малоимущих «верных». Были у катаров и свои скиты. Отшельницы селились в пещерах или хижинах, посвящая себя молитвенной созерцательной жизни.

Помимо прочих, к движению альбигойцев примкнула овдовевшая аристократка Эсклармонда, сестра могущественного графа де Фуа. Эта знатная окситанская дама участвовала в диспутах между катарскими проповедниками и католическими епископами. На теологическом споре, состоявшемся в 1207 году в замке ее брата в Памье, Эсклармонда – к тому времени уже немолодая женщина, вырастившая шестерых детей, – открыто выступила в защиту катарского учения. Одному из представителей католического лагеря, соратнику святого Доминика, это не понравилось, и он обратился к почтенной