Дмитрий Суворов - Все против всех

И так по всей стране. Все порвавшие со средой - под красным стягом. Как в "Хождении по мукам" А.Толстого: Рощин - бывший офицер, Красильников бывший солдат, Лева Задов - бывший артист:. Все "бывшие". Все - за левых. И все стреляют: "Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь!".

Самый многочисленный и сыгравший кардинальную роль в истории гражданской войны отряд - это отряд маргиналов, это полупролетарская масса осевших в городах вчерашних крестьян. Слой этот начал расти в пореформенную эпоху. Быстрое разложение феодальных отношений и столь же быстрое развитие промышленности гнали в города все новых и новых рекрутов Великой индустриализации. Они становились рабочими, но рабочими в первом или втором поколениях, не порывавшими с крестьянством ни экономически, ни психологически. Вспомните, как описаны такие полушахтеры-полухуторяне в "Разгроме" А.Фадеева.

Они несли с собой в город особую субкультуру - ту, что позднее социологи назовут культурой посада (или предместья: "Они восстали из предместий" - так и напишет о них впоследствии М.Волошин). Многие из черт этой субкультуры оказались чрезвычайно живучими в советскую эпоху. Так, неоднократно констатировалось исследователями, что, к примеру, коммунальный быт или, скажем, старушечьи посиделки во дворе, превращающиеся для обитателей этого двора в натуральную полицию нравов, не что иное, как уродливо трансформировавшиеся в условиях города черты сельско-общинных норм поведения. Кстати, нечто подобное довольно часто встречается в XX веке и за пределами России - в странах, где происходят схожие процессы (например, в Латинской Америке, что четко зафиксировано послевоенной латино-американской литературой магического реализма).

Как известно, Урал - край традиционно промышленный и рабочий. То, что заводы на Урале строились с петровских времен, привело к тому, что рабочий класс здесь стал потомственным, с психологией мастеров, зачастую владеющих семейными производственными секретами и передающих их по наследству. Рекомендую всем желающим обратиться в Нижнетагильский краеведческий музей - там материала на эту тему, что называется, залежи: из этой демидовской вотчины вышли десятки талантливых инженеров, механиков, изобретателей (среди них - создатели первого российского паровоза Ефим и Мирон Черепановы и изобретатель первого велосипеда Ефим Артамонов), а также династия художников и граверов Худояровых. Квалификация таких рабочих (они гордо называли себя мастеровыми) была чрезвычайно высокой, и в пореформенную эпоху ей стал соответствовать и уровень жизни: очень советую опять-таки посмотреть в том же Нижнетагильском музее зал быта рабочих весьма впечатляющее зрелище в смысле достатка!

Уральские рабочие вообще, в отличие от своих собратьев из Центральной России, отнюдь не были пролетариями, которым нечего терять, кроме своих цепей. Уральцы, все без исключения, имели дома, приусадебные участки, земельные угодья - то есть сохраняли в себе некоторые черты крестьянства. Именно это привело их к конфликту с большевиками, так как последние вовсю старались сделать из уральских мастеров хрестоматийных пролетариев. Коммунисты не только отбирали у рабочих землю и недвижимость, но даже запрещали им ловить в заводском пруду рыбу. Дескать, знай, быдло, свой станок! А остальное тебе не обязательно...

Рабочие Урала создали не только мощную промышленность, но и оригинальный и богатейший фольклор. По части представительности жанров и по художественности народное творчество нашего края - одно из самых полных в России.

Не могу не процитировать следующий перл, записанный в 1961 году от 83-летнего Ф.Верещагина в Шалинском районе:

"Преславное чудо, небо украшено звездами, земля - цветами, Петербург господами, Москва - церквами, Дон - казаками, Казань - татарами, Вятка слепнями, Оренбург - башкирами, Красноуфимск - черемисами, Екатеринбург торгашами, Верх-Исетский - мастерами, Шарташ - варнаками, Шадринск пихтовыми голенищами, Верх-Нейвинск - обушниками, Шура - немытыми кулаками, Таволги - шубниками, Висим - кокуручниками, Грязной завод творожниками, Нижний Тагил - хохлами, Верхний Тагил - кошелями, Воробьи зобами, Утка - новыми лаптями, Пермяки - грязными местами, Сылва дубасами, Шайтанка - хвастунами, Мартьянова - зипунами, Волегова токунами, Илимка - колдунами, Тепляки - соломой, Кедровка - пареньками, Симонята - ерунами, Лом - тремя зобами, Кын - бражниками, Пермь - сигами, а мы, братья, здесь - добрыми делами".

Великолепно, не так ли? Каково языковое художество! Так и напрашивается аналогия с уральскими народными промыслами (многие из которых всемирно известны - тагильские подносы и кружева, туринская игрушка, Касли, оружие из Златоуста).

Между прочим, эта фольклорная россыпь - та самая "Малахитовая шкатулка", из которой потом будет черпать свои самоцветы Павел Петрович Бажов...

Я не случайно привел полностью эту фольклорную присказульку (так ее называют на Чусовой): в ней очень четко отражена чрезвычайная региональная индивидуализация уральского фольклора (зачастую на уровне отдельных местностей). Известен, например, такой феномен, как полушутливые прозвища, закрепившиеся за населением конкретных заводов и отражающие характерную местную специфику. Фольклористы зафиксировали, к примеру, что жителей Бакала называли "батами" (за привычку пересыпать речь диалектизмом "бает" - то есть говорит, произнесенным характерной уральской скороговоркой), жителей Каслей, Бисерти, Нязепетровска, Михайловского, Нижних Серег"гамаюнами" (за певучий выговор), кыштымцев и сысертцев - "жженопятиками" (намек на частые производственные травмы), жителей Верх-Нейвинска "обушниками" (после того, как рабочий Пузанов обухом зашиб до смерти самодура-управляющего). Во многих частушках также обыгрывается местный колорит - типа следующей, записанной под Алапаевском: "Шадринские девки модненьки, Бутаковские - сводненьки, Фоминские девки - прошницы, охлебалися горошницы".

Таким примерам нет числа... И тут возникает вопрос: а как все это соотносится с фольклором позднейшего вышеописанного полупролетарского слоя?

Контраст разителен. В последнем - никакого регионального и местного своеобразия, никакого богатства жанров - в основном, частушки. На место индивидуализации приходит нивелирование. Да и лексика-то становится преимущественно матерной. Во всяком случае, процитировать подобные примеры у меня рука не поднимается.

И это не случайно. Хлынувшая на заводы масса вчерашних крестьян, преимущественно деклассированных, так как крепкие хозяева вели хозяйство и в города не бежали, не могла создать своеобразного фольклора, потому что не обладала соответствующей психологией. Они - и не хозяева, и не мастера, они - маргиналы. Квалификации тоже в массе своей еще не приобрели. А зачастую она и не требовалась: одно дело - металлургия или машиностроение, совсем другое, скажем, - акцизное дело (то есть, попросту говоря, производство водки). Таковы были, к примеру, заводы братьев Злоказовых, превратившиеся в предреволюционные годы на Урале в настоящую "питейную империю". Чтобы гнать горячительное, особого мастерства не требуется соответственно и работать тут могут не мастера, а вчерашние лапотники...

Но и крупные организации типа картелей и синдикатов жадно поглощали рабочую силу, там активно скапливался вышеупомянутый маргинальный элемент. Конечно, это не могло продолжаться вечно - рано или поздно эти полулюмпены обязательно превратились бы в стопроцентных фабричных тружеников с собственными традициями, с устойчивой психологией. Но для этого требовалось время. А вот этого-то тайм-аута историческая судьба России и не дала...

Я не случайно вспомнил злоказовское питейное дело. Именно злоказовских рабочих мы встречаем, и в немалом количестве, в правовом деле Ипатьевского дома. И Авдеев, и Медведев, и Никулин, и Якимов, и еще многие злоказовцы. То есть те самые вчерашние. И в каком же облике они предстают перед нами (и перед историей)?

Отсылаю читателя к популярной книге Э.Радзинского о Николае II. Вышеупомянутые персонажи "не просыхают". Изощряются в непристойности (вспомните мерзкие рисунки на стенах уборной, куда ходили великие княжны). Всегда готовы не просто к убийству, но к убийству зверскому - именно такие будут докалывать штыками агонизирующих женщин в подвале Ипатьевского дома и забивать прикладом великомученицу Елизавету и ее товарищей по несчастью у алапаевской ямы. Наконец, они обуреваемы "голубой мечтой" - изнасиловать царственных пленниц. Одна такая попытка была пресечена Лукояновым на пароходе "Русь", на котором девушек под конвоем везли из Тобольска на Урал. А потом, уже после бойни в ночь с 16 на 17 июля... По воспоминаниям очевидцев, когда братва комиссара Ерагакова, рвавшаяся поучаствовать в расправе, узнала, что всю работу за них сделали чекисты, искренне огорчились, глядя на мертвых княжон: "Что ж вы их нам неживыми-то привезли?"