Валентина Брио - Поэзия и поэтика города: Wilno — װילנע — Vilnius

И счастье, и веселье возможны в Вильно, и выражаются они в образах «Пана Тадеуша» Мицкевича — об этом стихотворение 1934 г. «Счастье в Вильно» («Szczęście w Wilnie»), — как естественно и «большое горе в маленьком Вильно» («Тяжелый вечер»)[199].

В «Виленских элегиях» («Elegie wileńskie», 1935) уже первыми стихами задано смешение всего (чем и приятен город) — литературного театра жизни, улиц, домов, впечатлений.

Стиха мерный такт мешается с дождем весенним,но дождь стихает, стих звучит струною рифм —и форма шляп, и ритм шагающих прелатов;во сне, видно, дьявол, шутя, перенес меня в Рим.

Wiersza miarowy takt miesza się z deszczem wiosennym,lecz oto cichnie deszcz, brzmi tylko wiersz struną rymu —i kapeluszy kształt, i rytm kroczących prałatówbiorę za diabli szpas, co przeniósł mnie we śnie do Rzymu[200].

Сон о Риме вносит свой штрих в код города. Уже в подтексте присутствует фарсовая подмена: Вильно вместо Рима. Но и эта ситуация, в свою очередь, осмеивается: «К сожаленью, мало денег на вояж до Ватикана». А дьявольские козни из первой строфы отзываются в третьей, где (с указанием точного адреса):

На Остробрамской, 9 — пекло в Дискуссионном клубе.

Na Ostrobramskiej 9 piekli się Klub Dyskutantów

У Галчиньского в оригинале стоит не существительное, а глагол, что-то вроде пеклится, что звучит сильнее и ярче передает кипение дискуссий в этом клубе; контраст обострен до предела еще и адресом: пекло у Галчиньского находится рядом с Острой Брамой, к которой ведет эта маленькая улочка, т. е. рядом с самым святым местом Вильно. Стихотворение резко полемично: автор (чуть выше сказавший о себе «А мог бы быть консулом в Риме») становится в позу громовержца: «мечу громы на Клуб», и тот (в свою очередь) называет его «бесполезным поэтом». Далее сюжет развертывается: автор словно проходит по городу, переходя с места на место.

У Штралла (vis-à-vis Почты) сходятся professores:Дембиньский, Иво Яворский, Манфред Кридл, афинянин-Сребрный;И над обшарпанным столиком, над дрожащим стаканом «пул-чарной»цитаты из «Фауста» следуют, как штурмовые отряды.

U Sztralla (vis-à-vis Poczty) schodzą się professores:Dembiński, Iwo Jaworski, Manfred Kridl, Srebrny ateńczyk;i nad stolikiem struchlałym, nad drżącą szklanką półczarnejprzechodzą cytaty z «Fausta» niczym Oddziały Szturmowe.

Тут так же все достоверно, и адрес, и имена профессоров университета: полониста Манфреда Кридла, Стефана Сребрного («афинянина», т. е. преподававшего древнегреческий язык и литературу), правоведа Иво Яворского; Хенрика Дембиньского — журналиста и издателя, организатора «Клуба интеллектуалов». Здесь же присутствует интересная реалия того времени, знаменитая виленская «пул-чарной» («рół czarnej») — полчашки черного кофе, с которой (плюс газеты и, кажется, черный хлеб на столах бесплатно) можно было просидеть в этом кафе весь день. Пожилые виленчане, давно покинувшие этот город, с нежностью вспоминают об этой «рół czarnej» до сих пор. А вот «штурмовые отряды» сохраняют память образа туч из предыдущей строфы, бегущих «как тяжелые поезда с войсками», внося предвоенную тревожную ноту в эти ироничные городские картинки. Лейтмотив пекла и чертовщины поддерживается здесь «цитатами из „Фауста“», а в следующей строфе «кобольдами» — уличными мальчишками, продающими подснежники, причем не где-нибудь, а «перед Базиликой» (т. е. у Кафедрального — главного — собора!). Город странный, и все в нем необычно, хотя все это — как в любом городе: толпа, улицы, здания, готика и барокко, интерьер, кафе, мосты, река, дождь, наконец.

Оранжево-зеленое таинственно Вильно,Особенно вечером, когда сидишь, как в бутылке от пива.Дремлют барочные зданья, и в них, как в шкафах благородныхПодсвечники форм неверных, баллады, духи неживые…

И мосты: Зверинский, Зеленый, с которого магик БоскоВознесся в полуночной мглы ностальгию.И мостики над Виленкой с тритонами на балюстрадах,Где броситься в воду — только лишь романтично…

«Баллады из старых шкафов», конечно, вводят мотив Мицкевича («Баллады и романсы»), который звучит в виленской поэзии Галчиньского постоянно. Реальные, «документальные» детали городского пейзажа остраняются контекстом и системой лейтмотивов. Они погружаются в некую особую атмосферу — «оранжево-зеленую» и таинственную. На реальных улицах, по реальным адресам происходит нечто фантастическое, порою даже адское. В семантику тайны включаются и евреи, вписанные Галчиньским, как и другие группы жителей, в их собственное пространство — улицы еврейских кварталов.

Евреи с улиц Гаона и Шкляной, с Мыльной, с ПодвуйнойЖивут ПОЧИНКОЮ КУКОЛ и ОТЛИВКОЙ ГАЛОШ,Оком кораллово-красным ищут на облаках знака,Жарят селедку и верят в пришествие Гога-Магога.

Żydzi z ulicy Gaona, ze Szklanej, z Mylnej, z Podwójnejżyją z NAPRAWY LALEK I ZALEWANIA KALOSZY,okiem czerwonym jak koral szukają znaków na chmurach,smażą śledzie i wierzą w nadejście Goga-Magoga.

Прописными буквами у Галчиньского выделены городские вывески еврейских лавочек (ср. в другом стихотворении: «тигры с вывесок ощерили ужасные клыки»), — он, как и Милош, к вывескам присматривался, в его городе они имели обыкновение оживать, из них легко творилась мифология. Галчиньский описывает еврейский Вильно как естественную часть создаваемого им странного города, а тревожный военный лейтмотив соединяется теперь с явственным эсхатологическим звучанием. При внешне игровой тональности стихотворение вписывается и в ощущение «катастрофизма», бывшего в это время важной составляющей контекста польской виленской поэзии (группа «Żagary» и Милош). Но заключительная строфа возвращает к ироническому настроению начала:

Подмети комнату, работница! Твоя пани близко!Пыль вытри с донышек. Укрась мне лентой гитару.Урра! Самолет над городом, а в самолете Наталия.Прояснит мрак житейский Наталия, светящая статуэтка.

Самолет возникает не случайно: «Я боготворю аэропланы, — признается автор уже в прозе. — Никто не отнимет у меня веры, что недалеко то время, когда они будут служить только торговле, коммуникации, культуре»[201]. Но прибывающая самолетом Наталия (имя жены поэта) принадлежит не миру техники и новизны, а, вероятно, миру старого барочного города (статуэтка). В этом важная черта поэтики Вильно — Галчиньский использует как бы метаописание (или автоописание), как, например, и в стихах военного времени:

…закат как витраж бургундскийразбился над Вильно.

Наталия спустится с небес, словно ангел (ощущение усиливается отождествлением со статуэткой-скульптурой), осветит наконец «житейский мрак» и разгонит, надо полагать, чертовщину, чересчур сгустившуюся в этом городе.

В стихотворении присутствует несколько лейтмотивов (здесь указаны не все), их сложное переплетение, взаимодействие, перетекание из строфы в строфу, переливы полутонов, серьезных и даже мрачных (но как будто не до конца) и явно игровых, карнавальных — тоже не до конца, — создают и передают особенное самоощущение поэта в этом городе и саму суть этого города в определенный момент его истории — в восприятии поэта. Движущееся, бурлящее, новое противостоит здесь неподвижности, застыл ости и традиции, устоявшейся в быту, в духовной жизни и в облике провинциального города.

Теме еврейского Вильно, прозвучавшей в «Элегиях», посвящено другое стихотворение — «Вильно, улица Немецкая» («Wilno, ulica Niemiecka», 1935). Его начало строится на комическом эффекте, обыгрывании рифмы, город карнавализован, а персонажи напоминают маски, костюмированных людей:

Вильно. Улица Немецкая,Коварная и злодейская.Просишь дать лимон,А тебе завернут мандолину.А после и сам не разберешь,Лимон был нужен или мандолина.В Вильне по улице НемецкойНе ходите, христианские детки.

Wilno, ulica Niemiecka,zdradziecka i zbójecka:Każesz dać sobie cytrynę,zawiną ci mandolinę.W końcu sam nie wiesz, gdzie wina:czy cytryna miała być, czy mandolina.W Wilnie ulicą Niemieckąnie chodź, chrześcijańskie dziecko[202].

Игра рифмами сохраняется во всем тексте, создавая ироничную подсветку. Рифма cytryna — mandolina как бы восстанавливает и срединный «переходный» образ и слово «cytra» (цитра) — музыкальный инструмент (cytryna — <cytra> — mandolina).

Но шутливая интонация смешивается с иной: тут же говорится о кризисе, который «крадется как смерть с косой», о безработице, бедности: