Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич

1956, s. 63; Свердлов, 1, c. 15-16; и мн. др.). Оно относится к числу тех устойчивых недоразумений в отношении «Баварского географа», о которых мы уже упоминали. О том, что рукопись была создана в монастыре св. Эммерама или хотя бы ему принадлежала, нет ровным счетом никаких данных. Столь же мало оснований считать, что она вообще пребывала когда-либо в каком-нибудь из баварских монастырей. Вводящее в заблуждение название «Баварский географ» возникло по неизвестной причине под пером Я. Потоцкого (Potocki, 1796. р. 281); в Мюнхенскую придворную библиотеку рукопись попала в 1571 г. вместе с собранием известного нюрнбергского библиофила Херманна Шеделя (Н. Schädel) (1410—1485), который, несмотря на то что имел связи с монастырем св. Эммерама, мог приобрести ее где угодно (Nový, 1968, s. 133-134; здесь необходимые археографические данные). Также непонятно, почему один из этапов в судьбе манускрипта Э. Херрманн связывает с монастырем Прюль (Prüll) близ Регенсбурга, основанным в 997 г. (Herrmann Е., 1965, s. 214); во всяком случае, в каталоге монастырской библиотеки XII в. он не значится (Ineichen-Eder, 1977, №39, s. 401-403).

Не лучше обстоит дело и с «зальцбургской» гипотезой. Э. Херрманн (Herrmann Е., 1965, s. 217) усматривает некоторую текстуальную близость между «Баварским географом» и одним из достоверно зальцбургских памятников 870-х гг. — «Обращением баваров и хорутан» (Conv. Bag.). Однако это сходство ограничивается отдельными примерами из области общеупотребительной лексики (plaga, regio, civitas, «ех meridiana parte Danubii», «in aquilonali parte Danubii») и едва ли, не будучи подкреплено другими аргументами, может служить достаточным основанием для того, чтобы видеть в «Баварском географе» продукт деятельности того или иного зальцбургского скриптория.

Таким образом, обе гипотезы построены, по сути, только на общих соображениях: активном участии монастырей-кафедральных капитулов св. Эммерама в Регенсбурге и св. Руперта в Зальцбурге в миссионерской деятельности среди славян, а в отношении Регенсбурга — еще и на его известных торговых связях с востоком Европы (см. главу III). Этого, разумеется, недостаточно, иначе с не меньшим правом можно было бы искать составителя «Баварского географа» и при других причастных к миссионерской деятельности баварских кафедрах, например — Фрайзинге или Пассау.

В свете сказанного наиболее прочным звеном в реконструируемой истории «Баварского географа» выглядит достаточно твердо установленная связь рукописи со скрипторием Райхенау второй половины IX в. Вероятное время создания памятника (после 844 г.) и время написания существующего списка (после 842/50 г.) практически совпадают, поэтому логично задаться вопросом, не является ли единственный список «Баварского географа» оригиналом? В какой мере вероятно возникновение подобного памятника в Райхенау? Аргументы в пользу именно такого решения есть и кажутся весомыми.

Прежде всего, надо заметить, что в тексте свидетельства его вторичности, вообще говоря, никоим образом не могут служить доказательствами его происхождения в целом от какого-то протографа. Так, пробел в конце строки fol. 150r.10 — признак того, что писец существующего списка не сумел прочесть какой-то термин своего оригинала или, вероятнее всего, столкнулся с лакуной уже в этом последнем; на это указывает и специфическая грамматическая форма открывающего следующую строку этнонима Fraganeo, которую мы можем интерпретировать только как genetivus pluralis древневерхненемецких основ на -i или на -ja; таким образом, эта форма требует наличия объясняемого слова (Назаренко, 1993б, с. 49, коммент. 61). Далее, явно испорченным является чтение Betheimare (fol. 149v.11) вместо правильного Beheimare («чехи»; см. обзор форм этого этнонима в источниках: Graus, 1980, Beilage V) в первой, более древней, части записки. Однако, в силу компилятивного характера памятника, все это говорит лишь о том, что работавший в Райхенау составитель «Баварского географа» пользовался какими-то письменными источниками не только для первой, но и для второй части своей записки.

Землеописательный памятник в том виде, как он представлен «Баварским географом», вряд ли мог служить каким-либо практическим целям, будь то миссионеров, будь то купцов или политиков — для этого он слишком рыхл, неопределен и недостоверен. Совершенно отсутствуют какие бы то ни было ориентиры по сторонам света или указания на расположение описываемых народов друг относительно друга (опять-таки за исключением первой части, где находим ремарки типа «iuxta illos sunt...» — «поблизости от них находятся...»); контраст с такими практическими землеописаниями, как рассказы о путешествиях Оттара и Вульфстана в составе древнеанглийского перевода Орозия, изготовленного при короле Альфреде (871—899) в 80—90-е гг. IX в. (Oros. Alfr., р. 13-18; древнеанглийский оригинал и русский перевод с небольшими купюрами см.: Матузова, 1979, с. 23-27), очевиден. Данные о количестве «городов» в «Баварском географе», помимо первой его части и, вероятно, группы силезско-лужицких этнонимов в конце записки (от Vuislane-вислян до Golensizi-голяшичей в Опавской котловине: fol. 150r.8-12; Назаренко, 1993б, с. 46-51, коммент. 54-64), явно фантастичны и не могли иметь никакой практической ценности. Единичные глоссы также носят скорее ученый, нежели практический характер; например: «Сериваны — это королевство столь велико, что из него произошли все славянские народы и ведут [отсюда], по их словам, свое начало» («Zeriuani. quod tantum est regnum ut ex eo cuncte gentes sclavorum exorte sint et originem sicut affirmant ducant»: fol. 150r.3-4; к возможному толкованию этого загадочного сообщения мы еще вернемся; см. также: Назаренко, 1993б, с. 34-35, коммент. 40). Несомненная компилятивность памятника, составленного из разностильных частей (так, по характеру формуляра В. Фрице выделяет не две, а целых четыре части: Fritze, 1982, s. 441; idem, 1987, Sp. 1270), свидетельствует скорее о его кабинетном происхождении, в котором совместилась видимость учености (см. ниже о связи формуляра «Баварского географа» с «Notitia Galliarum») с интересом коллекционера к этно- и географическим раритетам.

Такой живой интерес к вопросам географии, картографии, астрономии и космографии характерен для книжников Райхенау уже с эпохи первого культурного взлета монастыря при аббате Хейтоне в 10-е гг. IX в. (о естественнонаучных интересах здешних ученых см.: Hartig, 1925, s. 633-636). В этой связи важно указать на упомянутую в Регинбертовом каталоге монастырской библиотеки 835/42 г. «карту мира в двух свитках» («Марра mundi in rotulis II»: Lehmann P., 1918, s. 248). P. Новы не исключает даже, что «Баварский географ» был составлен в соответствии с легендой этой карты (Nový, 1968, s. 144), хотя надо заметить, что обычно связь была обратной: легенда карты составлялась по уже существующим хорографическим описаниям (von den Brincken, 1968, s. 118-186). Так или иначе, примечание «в двух свитках» показывает, что то была не типичная для раннего средневековья компактная карта мира, помещавшаяся, как правило, на одном листе и ограничивавшаяся главным образом античной и библейской этно- и топонимической номенклатурой (образцы таких карт см.: Miller, 1— 6; Чекин, 1999); высказывались даже