В эту минуту истории. Политические комментарии, 1902–1924 - Валерий Яковлевич Брюсов

et respublica! Соответственно этому, я считал долгом презирать всякое начальство, от городового до директора гимназии. Мне было 14–15 лет» (8). В таком мире росли многие его сверстники — не вспомнить ли симбирского гимназиста Владимира Ульянова, всего на три с половиной года старше Брюсова. Валерий Яковлевич из этого мира ушел и «возвращением в дом отчий» считал не слияние с «пролетарской революцией», но работу с литературной молодежью, о чем не раз прямо говорил, в том числе с той же юбилейной трибуны (9). Однако «шестидесятническую» веру в науку (в том числе в «тайные», оккультные науки), в человеческий разум, в незыблемость законов природы и истории он сохранил на всю жизнь.

Осознанный интерес к политике проявился у Брюсова в конце XIX века. Одним из поводов стало нашумевшее «дело Дрейфуса». Осуждение в конце 1894 г. французским военным судом капитана генерального штаба Альфреда Дрейфуса (еврея родом из Эльзаса — провинции, отошедшей к Германии в результате франко-прусской войны) по обвинению в шпионаже в пользу Берлина прошло почти незамеченным. Зато кампания за пересмотр приговора в 1897–1898 гг. с участием знаменитого писателя Эмиля Золя, который опубликовал резкое открытое письмо президенту республики «Я обвиняю», затем был осужден по обвинению в клевете и бежал из страны, вызвала мировой резонанс как борьба с неправосудием, милитаризмом и антисемитизмом. Русское общество бурно реагировало на происходившее во Франции. Консерваторы во главе с Алексеем Сувориным и его газетой «Новое время» критиковали Золя как демагога. «Передовые люди» вроде Чехова, держа в уме отечественные реалии, встали на сторону капитана и его защитников.

По горячим следам 12 февраля 1898 г. Брюсов занес в дневник отклик на газетную новость: «„Золя осужден“. Я когда-то любил Францию и французов вообще; после этого „дела Дрейфуса“ и осуждения Золя я их презираю и проклинаю» (10). Ведший с ним в то время содержательную переписку Авенир Ноздрин, рабочий-текстильщик из Иваново-Вознесенска, участник революционного движения и поэт, 24 февраля подробно откликнулся на события, выступил в защиту Золя и против Суворина, добавив для сведения московского адресата: «И мы в своем захолустье немало волновались по поводу этих событий, где я не встретил ни одного человека, который не был бы за Золя» (11). «Было время, я с трепетом ждал телеграмм из Ренна» (12), — писал Брюсов в октябре 1899 г. своему другу Михаилу Самыгину (известному в литературе как Марк Криницкий), имея в виду повторное рассмотрение дела Дрейфуса. Когда военный суд снова признал его виновным, он написал стихотворение «На осуждение Дрейфуса», опубликованное посмертно (СС, 3, 255–256), впрочем, более медитативное, нежели злободневно «политическое».

Интерес к текущей политике сочетался у Брюсова со стремлением осмыслить происходящие события в глобальном масштабе. Произошло это под влиянием занятий российской и всемирной историей в Московском университете, а также общения с издателем «Русского архива» Петром Бартеневым, консерватором и живым наследником славянофильской традиции (13). Брюсов в сентябре 1898 г. вряд ли случайно пришел к нему со статьей именно о Тютчеве, которого старый издатель лично знал и глубоко чтил. Знакомый и почитатель Хомякова и братьев Киреевских, Бартенев приохотил к чтению их трудов нового знакомого, который стал деятельным сотрудником, а позже секретарем редакции «Русского архива». Примерно в то же время Брюсов сообщил одному из корреспондентов: «Читаю Киреевского, Хомякова, Самарина — тех, кого Вы читать не будете» (14).

Велико искушение добавить к этому ряду имя Константина Леонтьева, с философией, эстетикой, да и личностью которого у Брюсова можно найти немало общего или, по крайней мере, созвучного. Это и «хищная эстетика», и ненависть к «мещанству», и любование имперской мощью Византии и России, и даже «географический патриотизм» (выражение Брюсова). Имеющиеся различия важны, но не принципиальны: Леонтьев питал симпатию к дряхлеющей, но все еще «блистательной» Османской империи и скептически относился к европейским славянам и идеям панславизма, в то время как позиция Брюсова в «восточном вопросе» была противоположной. Однако Валерий Яковлевич как будто прошел мимо Леонтьева: никаких прямых следов знакомства с его сочинениями ни в статьях, ни в письмах или дневниках Брюсова обнаружить не удалось (15).

В оппозиции западников и славянофилов Брюсова вряд ли можно категорически назвать западником, но следует вспомнить известную фразу Тютчева: «Европа Карла Великого очутилась лицом к лицу с Европою Петра Великого» (16). «Мыслил он европейски, т. е. исходя из целого Европы, просто потому, что иначе мыслить не умел, и Россия была для него хоть и восточной Европой, а Европой. <…> Двух цивилизаций, двух культур, русской и западной, для него нет, а есть лишь одна, европейская, одинаково принадлежащая Западу и России. Судьба этой общеевропейской цивилизации и есть то, что волнует его всю жизнь» (17). Так писал Вейдле о Тютчеве, и на сей раз мы можем не только согласиться с ним, но и применить сказанное к Брюсову. Эти настроения были присущи ему как минимум до 1918 г. — они определяли его отношение ко многим событиям и проблемам, от «восточного вопроса» и борьбы между христианским миром и Турцией до чаяний и оценок начала Первой мировой войны.

Политических воззрений Брюсова в рамках старых, принадлежащих XIX в. схем — не понять. Нужны иные термины и критерии, чтобы объяснить хотя бы следующее неожиданное, но примечательное признание. В октябре 1899 г. он писал другу юности писателю Марку Криницкому (М. В. Самыгину): «Война Англии с бурами — событие первостепенной исторической важности и для нас, для России, величайшего значения. Только, конечно, наши политики медлят и колеблются и забывают, что рано или поздно нам все равно предстоит с ней великая борьба на Востоке, борьба не только двух государств, но и двух начал, все тех же, борющихся уже много веков. Мне до мучительности ясны события будущих столетий» (18). Одновременно Брюсов почти дословно повторил эти суждения в письме к другому близкому другу Владимиру Станюковичу (19), что, несомненно, свидетельствует об их значимости для писавшего.

Впервые опубликованный в 1933 г., этот фрагмент долгое время оставался непрокомментированным по существу. На мой взгляд, он показывает, что у Брюсова уже сложилось понимание борьбы того, что позднее было названо «евразийством» и «атлантизмом». В глобальной политике рубежа XIX–XX вв. Россия и Англия выступали не только как две противоборствующие державы, чьи интересы сталкивались сразу во многих регионах, но как представители двух геополитических ориентаций — континентальных и морских сил, Суши и Океана. Полагаю, в такой интерпретации особой «модернизации» нет — написанное говорит само за себя.

Обратим внимание на предсказание о скором столкновении России и Англии «на Востоке». Возможно, Брюсов имел в виду Ближний Восток или Центральную Азию. Возможно, Дальний Восток, где Англия