Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

А за эти дни начали читать Введенский145 и Пиксанов146. Великолепно читают, но каждый – в своем роде, и один другому – полная противоположность.

Введенский начал очень хорошо – прямо к делу приступил, ни слова не сказал о войне. А то теперь все о войне говорят…

Во вступительной лекции, например, о Пушкине…

А вот Венгерова147 я слушала – так мне что-то не понравилось…

Несколько ночей подряд я видела очень странные сны: выводила царских дочек из толпы на Дворцовой площади, а потом они из окна прыгали; потом слышала, кто-то мне говорил: «Вы сил своих не знаете!» – и я с этим просыпалась; потом – еще что-то, да уж не помню…

Сахар за это время весь вышел…

И к Серебрякову я не попала – заниматься по латыни. Вот теперь – до половины октября – делай, что хочешь!..

Была с Леной (Юдиной) на «Онегине» в «Музыкальной Драме». Вот прелесть! Можно много раз видеть и слушать – и не надоест…

В первый раз я видела эту оперу дома, в Вятке. Играли Московские Солодовниковские артисты148. И Комиссаржевский 149– Ленский, Туманова – Татьяна и… Онегин вызвали горькие слезы. Долго не проходило это очарованье…

А два-три года тому назад оно усилилось – благодаря тому, что я снова увидала «Онегина» здесь – во время поездки с экскурсией – в «Музыкальной Драме». Тогда, впрочем, я была настолько поражена новизной постановки – красотой декораций и игрой. (Я подчеркиваю это слово, потому что до сих пор в опере были исключительно голоса, на игру же оперного артиста смотрели, как на совершенно лишнее, ненужное что-то. Дирекция «Музыкальной Драмы» впервые провела в оперу тщательность постановки и сценическую игру артистов.) Нынче я видела «Евгения Онегина» в третий раз. Опять – в «Музыкальной Драме». И теперь обратила внимание на героев романа-оперы. В первый раз сегодня я была лучшего мнения об Онегине, в первый раз уяснила в большей степени отношения действующих лиц друг к другу. До сих пор – из романа и учебников, из характеристик, даваемых темниками150, – Онегин представлялся мне пустым, бездушным, бессердечным эгоистом, не уважающим чужих движений души, чужих чувств, человеком, для которого убить друга значит ровно столько же, сколько убить надоедливую муху. А теперь (если не Онегин – как тип, то Онегин – как человек) – рисуется мне совсем в другом свете.

Правда, он как будто рисуется тем, что на письмо Татьяны отвечает такой холодной отповедью, но ведь он считает долгом «ее сомненья разрешить» и предупредить, что «супружество им будет мукой!» А потом – сколько уваженья к горю Татьяны чувствуется в жесте, которым он берет ее ручку, и бережности, с которой он ведет бедную девочку! Разве не любовь к Ленскому заставляет его стараться замять резкость того, а потом, на дуэли, выстрелить, не целясь. Что он от скуки досадил Ленскому и принял его вызов – это вопрос другой, и объяснений ему много. А вот чем объяснить то, что после того Онегин скитается по свету и нигде не может найти себе покоя?

Это совсем не бездушная скука, как объясняет он Гремину, не «слабость к перемене мест», а угрызенья совести, душевная мука, которых у черствого эгоиста, мне так кажется, быть не может. Вот только внезапно вспыхнувшей страсти его к Татьяне я не берусь объяснить… Впрочем, мне думается, что он любил ее уже тогда, когда читал в саду нравоученья, и не напиши Татьяна ему этого письма… кто знает, не пришел бы он к ней немного позднее со словами любви?..

Я не знаю также, нужно ли было давать на сцене эту борьбу Татьяны с Онегиным? Правда, после того, что она снова призналась ему в своей любви, он, естественно, хотел взять ее (Татьяну, я хочу сказать), но после того, что она предупредила его, что останется верна мужу, он не имел прав на это…

Но тут-то я и не могу судить – совершенно. Говорят: для сердца нет законов, а сердца мужчины, объятого страстью, я не знаю. Тут могло произойти и… и то, и другое – смотря по характеру человека. А вот что более сродно Евгению (Онегину) – не знаю…

Вообще, я совсем не хотела расхваливать Онегина. Мне просто хотелось отметить то хорошее, что я подметила в его характере сегодня. Впрочем, это может, пожалуй, больше относиться к актеру и его пониманию характера Онегина, чем к самому Онегину, но я очень благодарна, так как… (я не знаю, как фамилия этого артиста) – за то, что он дал мне Онегина – человека, а не Онегина – тип…

Я сейчас перечитала тот пассаж, что случился при приезде в Петроград. Я этого «доктора» вспоминаю каждый день, и мне почему-то кажется необходимым вспомнить или узнать его фамилию. Странная необходимость!..

И кроме того, очень хочу его встретить: хоть один знакомый в Петрограде будет – уж мой всецело, а не по старой дружбе его родителей с моими тетушками…

Лена (Юдина) нагадала мне в «оракуле»151, что мы встретимся на том свете… «Monsieur le docteur»152, докажите, что гаданье – вздор, и появитесь на моем горизонте!..

Начну с самого главного для меня в настоящее время: попытки изобрести другую комнату увенчались полным неуспехом. Значит, завтра надо платить 12 рублей – за комнату. Но если б тетя Аничка на днях не послала мне 10 рублей, то мне и платить не из чего было бы. А потом еще 4 рубля за пианино отдать надо! Из 25 (рублей) это – очень трудно. Моя компанионка получала 50 (рублей), и ей их недостает… Надо, надо искать что-нибудь более подходящее, но где найти?.. Да, кроме того, я совсем не энергична в деле себяустройства – моя пассивность непременно ждет чуда, а чудо не является…

И слабость какая-то чувствуется. Я думаю – это следствие той простуды, пора ему уже обнаружиться… Мама пишет: лечись. Но что лечиться, когда стоит только отправиться в «одеончик» – по выздоровлении или, вернее, во время выздоровления, которое само по себе болезнь, чтобы захворать еще хуже… Вот уж тут и молишь о чуде, которое всё состоит в моем переезде в комнату с теплым «одеончиком». Как немного нужно человеку!..

Вчера (5 октября) был третий латинский урок. Я еще ни разу не пришла до учителя, если не считать первый раз. Вчера он принялся за меня, не дав опомниться от ходьбы. Я врала отчаянно, потому что все местоимения у меня в мозгу изволили расшалиться и произвести кавардак. Глагол зато я знала прилично – и переводила на первый раз довольно сносно…

Потом мы отправились – кто домой, кто в гости – учитель, я и Шура Казанская. Всю дорогу с Петроградской Стороны до Большого проспекта Васильевского острова разговаривали Сергей Яковлевич (преподаватель) и Шура. Потом Шура с нами распрощалась, и на расстоянии от Большого Проспекта до Университетского или Дворцового моста у меня с господином учителем (надо заметить, что это – студент Историко-филологического института153) произошел следующий разговор:

– Отчего Нина сегодня такая молчаливая?..

– Отчего?.. Да это ж обычное явление.

– А в прошлый раз вы разговаривали много…

(Это – когда мы шли от Казанской (Шуры), со второго урока – с ним, Аней и Клавдией, я чувствовала себя легко (было в меру тепло), была возбуждена уроком – это у меня до сих пор сохранилось – и слышала столько комичных вещей…)

– Прошлый раз был исключительный.

– И лицо ваше не говорит, чтобы очень любили молчать. Впрочем… «речь – серебро, а молчанье – золото»…

– Совсем не потому!

– Нет, я не могу сказать, чтобы вы руководствовались этим правилом, просто – характеризую то и другое.

Потом – несколько вопросов о Вятке, о студенте Желвакове, которого я не знаю – как и всех…

– Неужели вы никого не знаете?

– Почти никого. Мои попытки войти в круг студенческого общества были так ныне неудачны, что я, пожалуй, их и возобновлять не буду. Я пробовала принять участие в студенческом концерте-спектакле…

– Вероятно, очень рьяно принялись?

– Совсем нет. Меня туда насильно привели, записали…

Нет, просто – я не знаю… не умею себя держать.

– Это можно только там, где не знаешь известных условий приличия, где не уверен в том, что тебя найдут приличным, одобрят манеры. А в студенческом обществе совсем не нужно уметь себя держать.

– Ну, сколько-нибудь нужно!

– Да нет, потому что никто не обратит внимания на это. Чем естественнее – тем лучше. Это не то что в высшем обществе. Тут курсистка сказала что-нибудь неподобное – не стерпишь и выпалишь. А там нужно суметь возразить, взять известный тон, а то – обойти молчанием.

– Совершенно верно. И в большинстве случаев – это самое лучшее.

– Да. А вы заметили улыбку, с какой они встречаются, здороваются? А в нашей среде: если я в духе – я вам улыбнусь, если нет – и не подумаю.

– Это так. Но я там уж обдержалась – мне не так трудно.