История войны 1814 года во Франции - Модест Иванович Богданович

эпоху величия Французской империи, государь сказал, что, желая мира и не достигнув своей цели в Шатильоне, он принужден был искать его в Париже, что он не хочет унизить Францию, но считает себя обязанным упрочить спокойствие Европы, и потому, ни он, ни его союзники не станут вести переговоров с Наполеоном. Затем император Александр, сказав что, по всем дошедшим до него сведениям, сами французы желали избавиться от тяготевшего над ними деспотизма, объявил, что выбор властителя Франции будет предоставлен союзниками почетнейшим из ее граждан и что вся Европа одобрит его. Напрасно Коленкур старался поколебать твердое намерение российского монарха, представляя ему, что союзники, низвергнув с престола государя, признанного всеми европейскими дворами, зятя одного из властителей коалиции, выказали бы себя поборниками разрушительных стремлений Революции; напрасно преувеличивал он опасность доводить до отчаяния Наполеона и его армию и подвергать сомнительной участи боя успехи, которые можно было упрочить выгодным миром. Государь отвечал: «Союзные монархи не могут иметь целью ниспровержение престолов; они будут поддерживать не какую-либо партию недовольных настоящим правительством, а общее желание почетнейших людей Франции. Что же касается до опасения довести Наполеона до отчаяния, то мы намерены продолжать борьбу до конца, чтобы не возобновлять ее при менее выгодных обстоятельствах, и если бы нам теперь не удалось вступить в Париж, то придем снова и будем сражаться, пока достигнем прочного мира, которого не можем надеяться от человека, опустошившего Европу от Москвы до Кадикса». Когда же по поводу решимости союзников продолжать войну до последней крайности Коленкур изъявил сомнение в готовности императора Франца свергнуть с престола дочь свою, государь сказал: «Австрийское правительство неохотно решилось на сию меру, но с тех пор, как вы не приняли предложенного им перемирия в Люзиньи, император Франц не менее нас убедился в невозможности вести переговоры со своим зятем». Расставаясь с Коленкуром, Александр снова уверил его в своей благосклонности, пригласил побывать у Него в тот же день и обещал принять его во всякое время9.

Ровно в 8 часов государь, выйдя на крыльцо бондиского замка, сел на светло-серую лошадь по имени Эклипс, подаренную Его Величеству Коленкуром в бытность его послом в Петербурге, и поехал в Париж. Войскам назначено было вступать следующим порядком:

Прусская гвардейская кавалерия.

Легкая гвардейская кавалерийская дивизия.

Австрийская гренадерская бригада.

Гренадерский корпус.

Гвардейская пехота: 2-я гвардейская дивизия; прусско-баденская бригада; 1-я гвардейская дивизия.

Кирасирские дивизии: 3-я, 2-я и 1-я.

Проехав с версту, император Александр встретил короля прусского и гвардию, пропустил мимо себя прусскую и легкую гвардейскую кавалерию и последовал за ними вместе с высоким своим союзником и князем Шварценбергом, в сопровождении свиты, состоявшей более нежели из тысячи генералов и офицеров различных наций; за ними в некотором расстоянии шли австрийские гренадеры и прочие отборные войска в назначенном порядке. Звуки труб и военной музыки оглашали окрестности Парижа. По свидетельству маркиза Лондондери, «все, что можно сказать о русских резервах, останется ниже действительности. Вид и вооружение их удивительны. Когда подумаешь о трудах, перенесенных этими людьми, из коих многие, прибыв от границ Китая, в короткое время прошли пространство от Москвы до Франции, исполняешься чувством ужаса к необъятной Российской империи»10. Появление государя пред рядами гвардии в торжественный час, когда воины-победители, достигнув цели своих подвигов, забыли целые годы трудов, лишений и превратностей счастья, было встречено с радостным восторгом. Что чувствовал тогда Агамемнон Европы, окончив десятилетнюю борьбу с горделивым противником? Конечно, тогда, в эпоху высшей славы, дарованной ему Всевышним Промыслом, он вспомнил и вечер боя под Аустерлицем, и невзгоды рокового 1812 года, облившие кровью его сердце. Здесь готовился он отмстить за пожар Москвы – достойно себя – спасением Парижа, и светлый лик его, проявляя благие думы, сиял неземной радостью. Государь на пути к Парижу под влиянием такого настроения духа обращался к своим сподвижникам, говорил с ними о минувших событиях и передавал им свои воспоминания. А. П. Ермолов рассказывал, что император Александр тогда подозвал его к себе и, указав незаметно на ехавшего с ними князя Шварценберга, сказал по-русски: « По милости этого толстяка не раз у меня ворочалась под головой подушка», – и затем, помолчав с минуту, спросил: «Ну что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь, право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали за простачка». – «Не знаю, государь! – отвечал Ермолов. – Могу сказать только, что слова, которые удостоился я слышать от Вашего Величества, никогда еще не были сказаны монархом своему подданному»11.

По мере приближения к Парижу толпы любопытных его жителей, вышедших навстречу союзным войскам, более и более густели. Казалось, не монарх-победитель вступал в покоренную им столицу, а весь Париж готовился принять желанного гостя. Все спрашивали: «Где император Александр?» Один из офицеров русского генерального штаба, ехавший с лейб-казаками впереди государя, отвечая на вопросы любопытных, беспрестанно повторял: «Cheval blanc, panache blanc» («Белая лошадь, белый султан»). В одиннадцатом часу государь подъехал к пантенской заставе; там ожидал его принц Евгений, которого войска стояли в карауле у заставы. Император, обратясь к принцу, сказал: «Поздравляю вас с чином генерала от инфантерии, или, лучше сказать, поздравляю себя с тем, что могу вам дать его»[102]. От пантенской заставы союзные монархи, окруженные блистательной свитой, ехали чрез сен-мартенское предместье и вдоль бульваров к Елисейским Полям, где войска прошли мимо Их Величеств церемониальным маршем12. Народ теснился на улицах и в окнах домов, и даже во многих местах кровли были унизаны любопытными жителями столицы. Сначала заметно было в них какое-то опасение, но вскоре за тем, узнав государя, услышав несколько слов, им сказанных, парижане встречали его не как победоносного властителя, но как ангела, ниспосланного свыше для их спасения. Конечно, в этих изъявлениях радости и восторга была некоторая доля легкомыслия и впечатлительности, свойственных французам, однако же главную причину их общего увлечения можно объяснить, с одной стороны, надеждой освободиться от тяготевшего на них ига, а с другой – приветливостью и очаровательным обхождением российского монарха. «Вот он, вот Александр! – говорили парижане друг другу. – Как он милостиво кланяется, как ласково говорит! Да здравствует император Александр!» – «Да здравствует мир! – отвечал государь. – Я вступаю не врагом, а возвращаю вам спокойствие и свободу торговли». – «Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества», – сказал один француз. – «Я бы ранее к вам прибыл, но меня задержала храбрость ваших войск», – отвечал Александр. Войска русские были предметом ненасытного любопытства для обитателей Парижа: все рвались вперед посмотреть на воинов, пришедших с дальнего севера, представленных досужими французскими