История войны 1814 года во Франции - Модест Иванович Богданович

легкой кавалерией 6-го корпуса и с 23-й конной артиллерийской ротой преследовал неприятеля в сей день по дороге к Фонтенбло до реки Орж и захватил до 800 отсталых. Генерал Емануель с 2 тысячами кавалерии перешел в Сен-Клу на левую сторону Сены, взял в плен несколько сот человек и, дойдя до реки Бьевр (Bievres), вошел в связь с авангардом графа Палена6.

А между тем как берега Сены в последний раз оглашались громом русского оружия, Европа ликовала в Париже.

Император Александр, с обычной ему ласковостью приняв городских депутатов, повторил им свои прежние уверения, что он вел войну не против Франции, а против безрассудного властолюбия Наполеона, что он вовсе не желает побудить Францию ни к принятию какого-либо правительства, ни к заключению постыдного мира, но имеет целью избавить ее от деспотизма, столь же тягостного для нее самой, сколько и для всей Европы. Он дал слово, что союзные войска будут обходиться наилучшим образом с парижанами, изъявил согласие, чтобы охранение спокойствия в городе было предоставлено национальной страже, и обещал освободить жителей столицы от военного постоя. Единственное требование государя заключалось в жизненных припасах для армии. По возвращении в Париж депутаты не могли найти довольно слов, чтобы передать своим согражданам удивление и восторг, возбужденные в них великодушием и благостью российского монарха7.

Едва лишь император Александр отпустил депутацию, как доложили ему о прибытии Коленкура.

Наполеон, с авангардом своей армии находясь в Труа, на рассвете 18 (30) марта, в то самое время, когда союзники готовились повести нападение на Париж, составил диспозицию для движения войск таким образом, чтобы они подошли к Парижу 21 марта (2 апреля) вместе с дивизией Сугама, долженствовавшей прибыть от Ножана (Nogent-sur-Seine) чрез Фонтенбло. Как французским войскам, двигавшимся из окрестностей Труа, надлежало сделать три перехода по 60 верст, то Наполеон приказал зарыть в землю повозки и боевые припасы, которых нельзя было увезти при усиленном движении армии. Сам же он отправился с конвоем (escadrons de service) в Вильнев-ла-Гюйар, оттуда на почтовых в Фонтенбло и далее по дороге к Парижу; за ним, в другом экипаже, ехали Бертье и Коленкур. По прибытии в полночь на почтовую станцию Кур-де-Франс, в 20 верстах от Парижа, Наполеон встретил кавалерию Бельяра. Пораженный неожиданным появлением этих войск, он выскочил из экипажа и пошел пешком по дороге с Бельяром, расспрашивая его о событиях в столице, а затем, обратясь к Коленкуру, приказал подвезти коляску, чтобы тотчас ехать в Париж. Напрасно Бельяр уверял его, что это невозможно, что французские войска очистили город и что утром рано туда вступят союзники. «Ну, мы пойдем вперед, опять займем город, – отвечал Наполеон. – Парижане восстанут, чтобы избавиться от варваров». – «Теперь уже поздно, – повторил Бельяр. – Все высоты, господствующие над Парижем, заняты 120 тысячами неприятельских войск; Ваше Величество подвергнете себя плену и Париж опустошению. К тому же мы выступили из Парижа на основании капитуляции, и потому не можем туда возвратиться». – «Какая капитуляция? Кто имел малодушие подписать ее?» – «Не знаю, мне известно только то, что Мортье приказал моей кавалерии идти к Фонтенбло». – «Где король Иосиф? Где военный министр?» – «Мы от них не получали никаких приказаний, и даже никто не видал их. Каждый из маршалов распоряжался по собственному усмотрению». – «Я должен ехать в Париж; везде, где меня нет, делают только глупости (on ne fait que des bêtises). Надлежало держаться долее, оборонять Париж до прибытия армии, поручить национальной страже защиту укреплений. Что сделали с моей артиллерией? У меня в Париже было более двухсот орудий, а боевых запасов стало бы на целый месяц». – «На самом же деле мы действовали только из полевых орудий и в 2 часа уже были принуждены стрелять медленнее по недостатку в зарядах». – «Ну, я вижу, что все потеряли голову; у них не стало ни толку, ни духу». Между тем как Наполеон жаловался на неспособность лиц, распоряжавших обороной Парижа, и в особенности обвинял своего брата Иосифа и министра Кларке, подошла навстречу ему пехотная колонна. «Какие это войска?» – спросил он. – «Корпус маршала Мортье», – отвечал генерал Кюриаль. – «Позовите его ко мне». – «Он еще в Париже». Затем, узнав от Кюриаля, что вся пехота отошла от Парижа от 15 до 20 верст, Наполеон сел на дороге и, погруженный в глубокую думу, оставался несколько минут среди своих сподвижников, безмолвно ожидавших его приказаний. В продолжение трех суток, сделав более ста верст на почтовых и столько же верхом, он изнемогал от усталости, но как будто забыл об отдыхе. По его приказанию в убогом доме смотрителя станции, при скудном освещении была разложена карта окрестностей Парижа. «Если бы моя армия была здесь, я поправил бы дело, – сказал он. – Но она придет не прежде, как через три или четыре дня». Желая успокоить его, Коленкур сказал: «Государь! Армия здесь будет, и Ваше Величество через четыре дня сделаете то, что хотели сделать сегодня». Наполеон, рассеянно слушавший разговор своих собеседников, как будто очнувшись, громко воскликнул: «Ах, Коленкур, как вы мало знаете людей! Три дня! Два дня! Вы не знаете, что можно сделать в такое короткое время». Потом, пройдя комнату быстрыми шагами несколько раз, продолжал: «Я поражу неприятелей в Париже, но мне нужно выиграть несколько времени, и вы мне поможете в том».

Затем, отпустив всю свою свиту и оставшись наедине с Коленкуром, Наполеон поручил ему ехать в главную квартиру союзников, представиться императору Александру, известить его о наступлении 60-тысячной французской армии, усиленной 20 тысячами человек, выступившими из Парижа, и предложить ему неотлагательное заключение мира на условиях, сходных с требованиями союзников в Шатильоне. Наполеон полагал, что император Александр, устрашенный наступлением многочисленной неприятельской армии, не захочет подвергнуть опасности свои успехи и откроет переговоры, которые потребуют несколько дней и дадут возможность французам собраться с силами. Напрасно Коленкур советовал Наполеону покориться силе обстоятельств и принять шатильонские условия. Наполеон не хотел мира и приказал своему представителю только выиграть время. Отправив Коленкура и приказав войскам собираться у Эссонн (Essonne), он отправился в Фонтенбло8.

И здесь, на закате звезды своего счастья, как за два года пред тем, в челе полчищ Европы, на Немане, Наполеон заблуждался, надеясь устрашить своего противника. Тот, кто в годину бедствий изъявил готовность скорее удалиться в Сибирь и ходить в смуром кафтане, нежели унизить достоинство России постыдным миром, тот, предводя армиями народов, дружно восставших за независимость, спокойствие и благоденствие Европы, не мог изменить своему высокому назначению. Приняв Коленкура так же милостиво, как и в