Барбара Брэдфорд - Голос сердца. Книга первая

— Спасибо, Бивер, я уже иду. — Франческа взяла сумочку, книгу Ника с сиденья и встала. Бивер отступил на шаг, чтобы пропустить ее, закрыл дверь купе и пошел по вагону в противоположном направлении.

Франческа нашла свободный столик в вагоне-ресторане и села. Она посмотрела в меню и вдруг почувствовала, что абсолютно не хочет есть, но с удовольствием бы выпила чего-нибудь горячего. Она заказала горячий чай с тостом и открыла книгу Ника. Это был один из его ранних романов. Он подарил Франческе эту книгу с дарственной надписью. Она уже несколько раз перечитывала его, полюбила каждую страницу, всякий раз поражаясь его виртуозному владению языком, блестящим подбором слов, благодаря которому оживали образы и целые сцены. Франческа перечитала отрывок, который ей особенно нравился, и отложила книгу, приступая к чаю с тостом.

Сейчас ее мысли перенеслись к Нику. Они очень подружились, и между ними установилось какое-то особое, не требующее лишних слов понимание. Франческа высоко ценила его мнение и внимательно прислушивалась к советам, которые он ей великодушно давал по поводу писательского ремесла. Десять дней назад она не без опаски попросила его прочесть несколько первых страниц ее книги о Китайском Гордоне. Возвращая их, он сказал ей ободряющие слова.

Эти слова с тех пор вертелись в ее мозгу.

«Страницы потрясающие. Продолжай работать. И не оглядывайся назад. — Подумав, он добавил: — Послушай, детка, у тебя есть талант. Но одного таланта недостаточно. К нему нужны еще способность погрузиться в работу, дисциплина, настойчивость и стимул. Книга должна стать твоей навязчивой идеей. Иначе ты не сможешь работать. Да вот еще что: у тебя должно быть желание работать. Желание писать должно превалировать над всеми прочими твоими желаниями. Ты должна быть готова пожертвовать многим ради него. — Ник хмыкнул в своей обычной проказливой манере. — Есть еще одно, крайне необходимое качество — способность абстрагироваться от реальности. Без него нет писателя. Тебе придется выстроить воображаемую стену между собой и окружающим миром, через которую не будет позволено переступать никому. Я понятно объясняю, детка?»

Ник частенько называл ее «деткой». Так же он называл и Виктора и Франческа сделала для себя вывод, что в словаре Ника это слово стояло особняком от других и несло особое, теплое значение. Он использовал его очень избирательно по отношению к людям, к которым был нежно привязан. Франческа улыбнулась себе, маленькими глотками отпивая горячий чай и с удовольствием вспоминая Ника, который уже так много значил в ее жизни. Внезапно ей пришло в голову, что он никогда не называл «деткой» Катарин; к ней он всегда довольно официально обращался по имени. Но, возможно, он просто испытывал благоговейный трепет перед ее потрясающей красотой и талантом актрисы. Что бы ни говорила сама Катарин, Франческа не могла поверить, что Ник ненавидит ее подругу. Ким тоже не верил. Оба они считали, что в отношении Ника Катарин изобретает что-то несусветное. Франческа вспоминала, что Ник обращался с Катарин точно так же, как с ней самой — сердечно и с легким дружеским подтруниванием. Но сейчас, вспоминая, она вынуждена была признать, что иногда он действительно вел себя несколько натянуто. Даже на торжественном ленче после кинопробы, восторженно отозвавшись о работе Катарин, Ник почти сразу ушел в себя, отгородившись от всеобщего веселья. С другой стороны, во время ленча он упомянул, что у него, кажется, начинается грипп. Лицо у него действительно было какое-то не свое. Может быть, этим объяснялось его странное поведение в тот день. Франческа надеялась, что сейчас он был в порядке и не разболелся, как она сейчас.

После завтрака Франческа прошла в свой вагон, чувствуя облегчение от того, что она по-прежнему была единственной пассажиркой в нем. Она сбросила пальто в угол полки и попыталась уснуть. Ей удалось ненадолго задремать, но большую часть пути она кашляла и сморкалась. К тому времени, когда поезд прибыл в Кинг-Кросс, у нее поднялась высокая температура и начали слезиться глаза.

Франческа вышла из поезда под моросящий дождь и пошла, вцепившись в свой чемодан, по грязному задымленному перрону в сторону стоянки такси, моля Бога чтобы очередь была небольшой. К счастью, она была одной из первых пассажирок, подоспевших туда, поэтому стоять пришлось недолго. Через несколько минут она уже ехала по запруженным лондонским улицам, направляясь через Марилебон в сторону Уэст-Энда и Мейфэара. Дождь сейчас лил уже как из ведра как будто небо прорвало, и на мрачном небе несколько раз вспыхнула молния. Гроза захватывала Лондон в кольцо, где-то вдалеке слышались раскаты грома.

Пока Франческа ехала в такси, ей стало еще хуже. Она не могла дождаться, когда же машина остановится наконец у дома на Честерфилд-стрит. Ей стало очень жалко себя. Каждая косточка тела болела ее била такая дрожь, что она с трудом удерживала конечности от подрагиваний. Несколько раз ее сотрясали приступы кашля. С облегчением она расплатилась с таксистом, поднялась по ступеням и быстро вошла в дом. На звук хлопнувшей двери из столовой вышла миссис Моггс с кистью для вытирания пыли в руке и широкой улыбкой на лице под пресловутой шляпкой, украшенной цветами. Франческа вдруг подумала: а снимает ли она ее вообще?

— А, вот и вы, ваша милость, — радостно воскликнула миссис Моггс и склонила голову в таком глубоком приветственном поклоне, что маки на шляпке заплясали. — Вылезайте-ка из своих мокрых вещичек, да давайте сразу поешьте. У меня как раз чудный супчик на плите закипел. А то выпейте чашечку чего горяченького в постели, — наставляла она Франческу заботливым тоном. — С этими простудами ведь как — сразу надо начинать лечить, ваша милость.

— Здравствуйте, миссис Моггс, — смогла наконец вставить Франческа, улыбнувшись вымученной улыбкой. Она поставила на пол чемодан, стащила влажное полупальто и повесила его на миссис Моггс. — А как же вы узнали, что у меня простуда?

— А это все миссис Астернан, как же! — важно провозгласила миссис Моггс. — Она вот прямо утречком сегодня мне позвонила. И инструкции дала — как что делать. Велела мне накормить вас супчиком, да тут же уложить в постель. Ну до чего она хорошая женщина! Она ведь мне еще сказала, что ихняя светлость кость сломал. Жалость-то какая! — Миссис Моггс сочувственно пощелкала языком и продолжила: — Ведь от этих лестниц только и жди неприятностей — я всегда говорю своему Альберту, когда он у меня окна моет. Да ведь оно хуже могло быть — хорошо, что ихняя светлость не шею сломал, так что чего говорить. — Миссис Моггс удовлетворенно кивнула себе.