Мэриан Кайз - Не учите меня жить!

— Ты этого ждешь?

— Да, я ни разу не был в Шотландии, — ответил он.

— Но дело ведь не только в этом, верно? — мягко поддразнила его я.

— Что ты имеешь в виду? — холодно взглянул на меня он.

— Ну, знакомство с семьей Карен и все такое, — с жаром пояснила я. — А дальше что?

— Да о чем ты? — поджав губы, процедил он.

— Ты знаешь, — неуверенно улыбнулась я.

— Нет, не знаю, — отрезал он. — Я просто еду в отпуск, ясно?

— Господи, — пробормотала я, — помнится, раньше у тебя было чувство юмора.

— Извини, Люси.

Он попытался схватить меня за руку, но я отдернула ее и вышла из кухни.

У меня в глазах стояли слезы, что не на шутку перепугало меня, потому что я никогда не плачу. Только перед месячными, но это не считается.

Или, например, во время телепередачи про сиамских близнецов, которых разделили, и один из них погиб. Или когда вижу старичка, одиноко бредущего по улице. Или когда войду в гостиную, а все начинают орать, почему я не принесла чистые стаканы. Сволочи!

Но, несмотря на постоянное присутствие в моей жизни Меридии, Джеда, Меган, Дэнниса, Шарлотты и Саймона, глупо отрицать, что то лето было летом Гаса.

С того момента, как он вернулся ко мне после трехнедельного отсутствия, мы не расставались почти ни на минуту.

Время от времени я делала вялые попытки провести вечер в одиночестве — не потому, что мне этого хотелось, а потому, что чувствовала, что все ждут от меня этого.

Приходилось притворяться независимой, делать вид, будто у меня есть своя отдельная жизнь, но, по правде говоря, все, чему я радовалась без Гаса, в его обществе приносило мне несравненно большее удовольствие.

Впрочем, ему тоже.

— Сегодня вечером мы не увидимся, — говорила я. — У меня большая стирка и вообще куча дел.

— Но, Люси, — вопил он, — я же буду скучать!

— Встретимся завтра, — ворчала я, притворяясь рассерженной, но на самом деле радуясь. — Как-нибудь выживешь один вечер без меня.

Но каждый раз в девять часов вечера Гас заявлялся ко мне домой, пытаясь выглядеть пристыженным, но явно недоигрывая.

— Извини, Люси, — улыбался он. — Знаю, ты хочешь побыть одна, но мне нужно было увидеть тебя хотя бы на пять минут. Я сейчас уйду и надоедать тебе не стану.

— Нет, не уходи, — всякий раз говорила я, как он и рассчитывал.

Время без Гаса я считала потраченным впустую, и это меня несколько тревожило.

Хоть я и пыталась не отдавать себе в том отчета, но я сходила по нему с ума. И он, кажется, тоже сходил с ума по мне, если считать показателем сумасшествия долгие часы, что он проводил со мною.

Единственной проблемой, если это проблема, было то, что он никогда не признавался мне в любви. Он так ни разу и не сказал: «Люси, я люблю тебя». Не то чтобы это меня беспокоило — разве только самую малость, — я знала, что обычные правила к Гасу неприменимы. Безусловно, скорее всего, он любил меня, просто как-то все время забывал сказать об этом вслух. Что делать, такой уж он человек. Тем не менее я сочла за благо тоже не говорить ему, что люблю его — хотя и любила, — пока он первый не скажет.

Поспешность в таких делах ни к чему. Кроме того, всегда оставался крохотный шанс, что он меня не любит, и тогда вышло бы ужасно неловко.

Мне очень хотелось поговорить с ним о наших отношениях, о том, что будет дальше, но сам он никогда не затрагивал эту тему, а я не решалась начать первой.

Приходилось быть терпеливой, но играть в бесконечное ожидание было очень нелегко. Несколько раз, когда страхи и сомнения одолевали меня, я вспоминала о предсказании миссис Нолан и уверяла себя, что уже видела свое будущее, и это Гас (или, как выразился этот самодовольный кретин Дэниэл, я видела свое будущее, и оно было пьяно).

Я утешала себя тем, что терпение — добродетель, что тот, кто ждет, получает все, что тише едешь — дальше будешь, игнорируя пословицы, советующие ковать железо, пока горячо, не быть лежачим камнем, под который не течет вода, и утверждающие, что стоять на месте — значит умереть.

Не помню, чтобы я сильно тревожилась о совместном с Гасом будущем в то волшебное, золотое лето. Тогда я думала, что счастлива, и этого мне хватало с лихвой.

51

Утро двенадцатого августа на первый взгляд ничем не отличалось от вереницы других, таких же ясных и солнечных.

Все было, как всегда, кроме одного: Гас встал раньше меня.

Невозможно объяснить, насколько это было необычно. Каждое утро, когда я уходила на работу, Гас еще крепко спал и только значительно позже, где-то среди дня, исчезал из пустой квартиры, захлопнув за собой дверь (предварительно обследовав холодильник и уничтожив все, что не шевелится, а также позвонив пару раз с нашего телефона в родной Донегал). В результате на целый день квартира оставалась практически незапертой на радость грабителям, из-за чего мы с Карен несколько раз серьезно поцапались в те редкие дни, когда она заходила домой.

Но я не отваживалась дать Гасу ключи, тем самым давая понять: «будем теперь жить вместе», потому что не хотела спугнуть его.

Карен я утешила так: у нас всегда такой хаос, что даже если к нам кто и вломится, то задумается, не побывала ли здесь за пять минут до того другая банда. В ответ Карен только скептически подняла брови. Может, с воодушевлением предположила я, однажды, придя домой, мы обнаружим в гостиной новые телевизор и музыкальный центр…

Итак, в то утро Гас встал раньше меня, отчего в моем мозгу тут же зазвенел тихий тревожный звоночек.

Гас сел на кровать и, надевая ботинки, как бы невзначай заметил:

— Знаешь, Люси, все это как-то тяжко.

— Ммммм, да, наверное, — сквозь сон пробормотала я, не успев встревожиться по-настоящему.

Но уже через секунду поняла, что он не просто болтает, когда услышала:

— Пожалуй, нам надо немного притормозить.

Если от слов «все это как-то тяжко» — особенно «тяжко» — по периметру изгороди из колючей проволоки залаяли немецкие овчарки, то от «пожалуй, нам надо немного притормозить» завыли сирены, и прожектора на вышках длинными лучами начали шарить по всей территории.

Пока я барахталась в постели, пытаясь сесть, громкий голос у меня в голове твердил: срочно, срочно, всем, всем, попытка к бегству, повторяю, попытка к бегству.

Ощущение было такое, будто я заперта в стремительно падающем лифте, ибо каждая женщина знает, что беседы о необходимости притормозить или видеться реже на самом деле означают: «Посмотри на меня внимательно — больше ты меня никогда не увидишь».

Я надеялась, что по выражению его лица сумею понять, что происходит. Но он смотрел не на меня, а на свои ноги, потому что с беспримерным усердием шнуровал ботинки.