Ричард Райт - Долгий сон

Тайри замолк с сухим рыданием и сел. Первый раз слышал Рыбий Пуп из отцовских уст слова о позоре и славе своего народа, о его унижении и гордости, отчаянии и надежде. Почему, почему не сказал ему все это Тайри прежде? Почему должен был его сын дождаться минуты смертельной опасности, чтобы узнать правду о своем отце? Он увидел, как, приоткрыв рот, впился в Тайри взглядом Макуильямс, как во все глаза, словно видя впервые в жизни, смотрит на него доктор Брус.

— Боже мой. — Макуильямс со вздохом снял очки. — Я никогда не представлял себе это все в таком свете.

— А мы со всем этим живем изо дня в день, — сказал Тайри.

— Вы разделяете эти взгляды? — спросил Макуильямс доктора Бруса.

— Я врач, сэр, — сказал доктор Брус. — Однако думаю, что изложить суть дела с таким блеском я не мог бы.

— Тайри, я не хочу сделать вам ничего дурного, — сказал Макуильямс. — Вы должны мне поверить.

— Мне, мистер Макуильямс, тогда сделали дурное, когда родили на свет в Миссисипи с черной кожей и пустым брюхом, — с горечью сказал Тайри.

— Я могу поступить, как вы хотите, — сказал Макуильямс. — Не могу только поручиться, что это не поставит вас в еще худшее, чем теперь, положение. В этом-то и весь вопрос. В глазах закона вы виновны в не меньшей мере, чем другие. После того, что я услышал от вас, мне понятно, почему вы так вели себя. Но с точки зрения закона это не оправдание. Я готов признать, что ваш народ довели до крайности. Сначала было рабство, потом — ненависть белого к освобожденному рабу. Ваш народ вынужден был приспособиться, притерпеться к нетерпимому положению вещей. С этим мы и столкнулись в данном случае. К сожалению, нужна поистине Соломонова мудрость, чтобы распутать этот клубок. Ваши оправдания обоснованны. Но что я могу тут поделать? Допустим, я выведу наружу эту грязь. Допустим, начальника полиции прогонят со службы. Но вы-то будете в опасности!

— Мы и так уже в опасности, мистер Макуильямс, — тихо проговорил Тайри.

— Пускай хотя бы судят всех виновных, не только черных, — сказал доктор Брус.

— Согласен, — сказал Макуильямс. — Хотя, признаться, это странный способ добиться справедливости… — Он посмотрел на Тайри долгим, пристальным взглядом. — Извините, что я спросил, почему, говоря о своих, вы употребляете слово «ниггеры». Теперь я, по-моему, знаю.

— Кто же мы, как не ниггеры, если ничего не можем делать свободно, — сказал Тайри.

— Говорят, бандиты из муниципалитета уже пытаются оказать давление на большое жюри, — сказал Макуильямс. — Кстати, полицейский начальник — человек опасный. Он ни перед чем не остановится. — Макуильямс встал.

Тайри, Рыбий Пуп и доктор Брус последовали его примеру.

— Что ж, спасибо, что приехали, — сказал Макуильямс.

Когда они вышли на улицу, все еще шел дождь. В молчании они двинулись в сторону Черного пояса.

— Ну как вам Макуильямс, Тайри? — спросил доктор Брус.

— Ха! Занятный человечек, для белого, — сказал Тайри.

— Дурного-то он нам не желает, — сказал Рыбий Пуп. — Да может ли он нам помочь?

— То-то и оно. — Тайри вздохнул.

Рыбий Пуп и Тайри вышли из машины врача и стали под дождем.

— Худо ли, хорошо ли, а мы ответили на удар, — сказал Тайри.

— Да-а, — протянул врач. — Но теперь будьте осторожны.

— Еще бы. Ну, всего, док.

— Спокойной ночи, — крикнул Рыбий Пуп.

Когда они приехали домой, Тайри сказал с нежностью:

— Давай-ка мы с тобой, сынок, выспимся. Думается, это нам не помешает.

XXX

В ночи, яростно шумящей дождем, Рыбий Пуп вошел к себе в комнату и мешком плюхнулся на кровать. Его сковала усталость, хотелось лечь и заснуть прямо так, в чем есть. Он все же встряхнулся, заставил себя раздеться и нырнул под простыню. Возбуждение, вызванное тем, что начальнику полиции объявлена война, на время вытеснило из его памяти ужасную смерть Глэдис, заслонило мысль о том, что, если только Макуильямс не сотворит чуда, Тайри по-прежнему грозит застенок, а может быть, и смерть. Теперь, когда тайна погашенных чеков перестала быть тайной, он не мог не задуматься о том, что, возможно, вынужден будет столкнуться с будущим один на один. И тут другая мысль поразила его: как ужасающе мало они достигли тем, что побывали у Макуильямса. Они призвали на помощь все свое мужество, чтобы нанести удар, который, в сущности, ничего не решил. Поспешив выскочить вперед с погашенными чеками, они нашли не столько избавление от опасности, сколько средство потешить уязвленное самолюбие. То был вызов, продиктованный скорее горьким отчаянием, нежели мудрой рассудочностью.

До сих пор Рыбий Пуп только и мечтал о том, чтобы ни от кого не зависеть; однако вероятность страшной свободы, навязанной отсутствием Тайри, привела его в смятение, заставила искать способа оттянуть ее приход. Да, он хотел наслаждаться свободой, но лишь с одобрения живого отца, который все позволит и все простит. Если Тайри посадят, ему придется с помощью Джима взять на себя его дела, а для этого он еще молод — слишком молод. И потом, если не будет Тайри, как он сумеет выстоять против белых? Со смятенным чувством он вспомнил, что, не считая одного столкновения с полицией, оставившего столь болезненный след в его душе, он еще и не нюхал по-настоящему, что значит иметь дело с белыми. Как-то он будет держаться, когда жизнь сведет его с ними всерьез? При одной мысли об этом он передернулся. Может быть, перенять приемы Тайри, пытаться разжалобить их, растрогать — пытаться внушить к себе доверие, забавлять их? «Нет!» — громко вырвалось у него, и он вздохнул во влажной темноте, слушая, как ветер швыряет в оконное стекло охапки дождя. Нет, хныкать, клянчить, скалить зубы — это не для него, уж лучше совсем не жить…

И еще — способность ясно представлять себе, каким его должны видеть белые, внушила ему уверенность, будто белым ничего не стоит распознать в нем ту неотличимую от обожания ненависть, которую он к ним питает, и, почуяв в нем эту ненависть, уничтожить его… Интересно, откуда у него столь твердая убежденность в том, с каким чувством должны относиться белые к черным людям? А вот откуда — в глубине души он считал, что белые правы, он только не мог примириться с тем, что сам принадлежит к той части человечества, которую они презирают! Это было, скорей, не сознание, а ощущение, рожденное не мыслью, но наитием в минуты прозрения. В этом они сходились с Тайри; разница заключалась в том, что Тайри принимал подобное положение вещей, не рассуждая, и добровольно строил на нем свои действия. Рыбий Пуп также принимал существующее разграничение, но принимал осознанно и потому никогда не мог бы действовать на такой основе. Если бы этот город был целиком черный, Рыбий Пуп со спокойной душой работал бы во имя успеха и процветания похоронного дела, основанного его отцом. Будь город целиком белый (с тем, разумеется, что будет белым и он сам!), он тоже работал бы, приумножая успех отцовского предприятия, и считал бы это вполне естественным. Но он живет в черно-белом городе, ему придется продолжать дело Тайри в условиях, которые создали и презирают белые, и, если он примет эти позорные условия, попытается подогнать себя под установленную ими мерку, белые будут смотреть на него с ненавистью и пренебрежением — ненавистью и пренебрежением, которые он втайне разделяет! А между тем он был себе отвратителен за то, что их разделяет, — ведь он же черный.