Лиза Клейпас - Сладкий папочка

Харди взял лошадей, принадлежавших кому-то из его друзей. Поскольку стоимость содержания одной лошади в «Серебряной уздечке» могла соперничать со стоимостью обучения, в некоторых колледжах, было ясно, что у приятеля Харди деньжищ немерено. Нам подвели двух лошадей – пегую с белой гривой и чало-голубую. Обе блестели и лоснились, и вели себя спокойно. Четвертьмильные лошади – крупная мускулистая порода, известная своим покладистым нравом и природной способностью ходить в упряжи.

Прежде чем выехать, Харди посадил Каррингтон на крепкого черного пони и прокатил ее вокруг загона, ведя лошадку под уздцы. Как и следовало ожидать, он совершенно очаровал сестру – хвалил ее, поддразнивал, отчего та весело хихикала.

День для верховой прогулки выдался великолепный – прохладный, но солнечный. В воздухе пахло конюшней, лошадьми, а также чем-то особенным, исходящим от земли. Этот аромат невозможно точно определить, но я знаю, что так пахнет только в Техасе.

Каррингтон на пони ехала впереди, а мы с Харди бок о бок за ней, и у нас была возможность поговорить.

– А ты молодец, у тебя с ней все путем, – сказал Харди. – Твоя мать была бы довольна.

– Надеюсь. – Я посмотрела на сестру, светлые волосы которой были аккуратно заплетены в косу и обвязаны белой лентой. – Правда, она прелесть?

– Да, прелесть. – Но смотрел Харди не на нее, а на меня. – Марва рассказала, сколько тебе всякого пришлось пережить. Несладко, наверное, было?

Я пожала плечами. Да, порой бывало нелегко, но теперь, вспоминая прошлое, я не видела в нем ничего особенного, былые невзгоды уже не казались мне столь трагичными. Многим женщинам достается куда больше.

– Тяжелее всего было сразу после маминой смерти. Года два, наверное, мне не удавалось выспаться – я работала, училась и все что можно старалась сделать для Каррингтон. Мне всегда казалось, будто все недоделано, мы постоянно везде опаздывали, и у меня всегда все шло наперекосяк. А потом как-то все наладилось.

– Расскажи, как ты сошлась с Тревисами.

– С которым из них? – не подумав, брякнула я и в следующий же момент покраснела.

Харди улыбнулся:

– Давай начнем со старшего.

Мы разговаривали, и мне казалось, будто я обнажаю перед ним нечто очень ценное, давно глубоко спрятанное во мне и теперь окончательно сформировавшееся, уже готовое выплеснуться наружу. С моей души сходил слой за слоем – некоторые слои опадали сами, как пыль, некоторые требовалось откалывать долотом или молотком. Мы с Харди поведали друг другу все, что произошло с нами за разделявшие нас годы и на что нам хватило смелости. Но это было не совсем то, что я ожидала получить от нашей встречи. Что-то оставалось запертым внутри меня, что-то упрямо отказывалось выходить наружу, словно бы я боялась обнаружить то чувство, которое так долго вынашивала в себе.

Время шло к полудню, Каррингтон устала и проголодалась. Мы вернулись в конюшню. Я вручила Каррингтон пригоршню монеток по двадцать пять центов, чтобы она купила себе в главном здании в автомате чего-нибудь попить, и она убежала, оставив меня с Харди наедине.

Какое-то время он стоял, молча глядя на меня.

– Иди сюда, – вполголоса позвал он, затаскивая меня в пустое помещение, где хранилась упряжь. Он нежно меня поцеловал, и я почувствовала вкус пыли, солнца, соленой кожи, и годы растворились под медленным, уверенным напором тепла. Я очень ждала его, ждала всего этого, и мне было так же хорошо сейчас, как когда-то. Но как только Харди стал требовательнее, я с нервным смешком отступила.

– Прости, – задыхаясь, сказала я. – Прости меня.

– Ничего. – Глаза Харди оживлял огонь, голос звучал ободряюще. Он коротко улыбнулся. – Я немного увлекся.

Несмотря на удовольствие, которое я находила в обществе Харди, я испытала облегчение, когда он привез нас обратно в Ривер-Оукс. Мне нужно было сделать паузу, подумать, дать своим чувствам улечься. Каррингтон всю дорогу весело щебетала на заднем сиденье о том, что было бы здорово еще как-нибудь покататься на лошадях, а то и завести когда-нибудь собственную, перебирала удачные имена для лошадей.

– Благодаря тебе в нашей жизни начался новый период, – сказала я Харди. – Теперь мы переходим от Барби к лошадям.

– Как только захочешь покататься, – сказал он Каррингтон, улыбнувшись, – попроси сестру позвонить мне, детка.

– Хочу завтра!

– Завтра тебе в школу, – напомнила я, и Каррингтон скисла, но тут же подумала, что сможет рассказать друзьям, как каталась на пони.

Харди остановился перед домом и помог нам выбраться из машины.

Бросив взгляд на гараж, я заметила там машину Гейджа. Он почти никогда не приезжал в воскресенье днем. У меня сразу же ёкнуло сердце и начало сосать под ложечкой, как бывает, когда, катаясь на американских горках, в первый раз летишь вниз с головокружительной высоты.

– Гейдж здесь, – сказала я. Харди и бровью не повел.

– Конечно, а где ж ему еще быть?

Каррингтон взяла Харди за руку и повела своего нового друга к дому, тараторя со скоростью тысяча слов в минуту:

– ...а это наш дом, у меня на втором этаже своя комната с обоями в желтую полоску, а вот эта штуковина наверху – видеокамера, чтобы можно было посмотреть, кто звонит, и решить, впускать его или нет...

– У нас тут ничего своего нет, малыш, – сказала я, испытывая неловкость. – Это дом Тревисов.

Оставив мое замечание без внимания, Каррингтон нажала на дверной звонок и скорчила рожу в камеру, рассмешив Харди.

Дверь открылась, и на пороге появился Гейдж, в джинсах и белой рубашке поло. Мой пульс резко подскочил. Сначала Гейдж посмотрел на меня, а потом на моего спутника.

– Гейдж! – обрадовалась Каррингтон, как будто сто лет его не видела. Она бросилась к нему и обняла за талию. – Это наш старый друг Харди. Он возил нас покататься на лошадях, и я ездила на черном пони, которого зовут Принц, как самая настоящая девочка-ковбой!

Гейдж улыбнулся и крепко сжал ее худенькие плечики.

Взглянув на Харди, я заметила, как в его глазах промелькнуло удивление. Привязанность моей сестры к Гейджу стала для него неожиданностью. Он с открытой улыбкой протянул руку:

– Харди Кейтс.

– Гейдж Тревис.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием в коротком, почти незаметном противоборстве, закончившемся вничью. Гейдж стоял с непроницаемым выражением рядом с Каррингтон, все еще обнимавшей его за пояс. У меня вспотели ладони, и я сунула руки в карманы. Мужчины держались абсолютно раскованно, и тем не менее в воздухе пахло конфликтом.

Как-то странно было видеть их рядом. В моей памяти так долго маячила крупная фигура Харди, что теперь я очень удивилась, обнаружив, что Гейдж, оказывается, такого же роста, хоть и потоньше. Они очень многим отличались друг от друга – образованием, происхождением, жизненным опытом... Гейдж, игравший по правилам, которые обычно сам и устанавливал, и Харди, который, словно ядовитых техасских пауков, отбрасывал в сторону все правила, если они его не устраивали. Гейдж, всегда самый умный, и Харди с обманчиво ленивой улыбкой, уверявший, что от него требуется всего ничего – быть чуточку умнее парня, с которым он заключает сделку.