Лорен Маккроссан - Ангел в эфире

И вот я стою, прижав к себе умопомрачительный букет, на плече лежит рука Дидье; из-под ног уходит мир, все рушится, и я с грохотом проваливаюсь в никуда, с треском ударяясь о самое дно небытия.

– С днем рождения, Энджел, – шепчу я и погружаюсь во мрак.

Если Мэрилин Монро жила, как свеча на ветру, то я эти несколько дней провела как спичка в эпицентре урагана. Все идет наперекосяк, летит кувырком, а я все не разберусь, как же так случилось. Как я сказала накануне ночью Дидье, жизнь у меня полосатая: плохое и хорошее в ней чередуются. Коннор не поленился прилететь из Лос-Анджелеса, чтобы в день рождения порадовать свою старушку, – радость, согласитесь. Но тут же случается и беда: легенда французской попсы открывает ему дверь в одном неглиже. Радость номер два: заголовки субботних газет пестрят моим именем, и благодаря нашему с Дидье интервью меня назвали выдающимся диджеем Глазго. Газеты поместили на удивление лестные фотографии с моей ослепительной улыбкой в тот памятный день. Однако тут же происходит беда, нет, катастрофа: в воскресенье ваша покорная слуга во всей красе блещет в заголовках бульварной прессы, охватывающей тиражом всю Шотландию: «Дидье Лафит затащил в постель известную ведущую одной из радиостанций Глазго». Не обошлось и без иллюстраций: довольно нелестный снимок, где мы с Дидье и Коннором глазеем друг на друга на пороге моего дома. Если статейка была так себе, то фотография – просто чудовищная. Бог знает, что за объектив этот парень ввернул в свой фотоаппарат, но мои голые ляжки сильно смахивают на кебаб на вертеле, а щеки так раздулись, что глаз не видно. Как я теперь на людях появлюсь? Впрочем, беда не приходит одна – но об этом чуть позже.

В субботу я открыла для себя еще одну истину: не все дни рождения проходят непременно радостно и весело, с тортами и шариками, пока виновница торжества купается в потоках безвозмездной любви. Говоря откровенно, мой нынешний юбилей – серьезная дата, между прочим, – смело можно поставить в один ряд с другими катастрофами моей жизни: когда я, например, впервые узнала, что отец мой – беспробудный пьяница, и когда мать нас покинула. Какая ирония судьбы: только вчера я вспоминала лучшие времена. Мой тридцатый день рождения прошел из рук вон плохо. Я заливалась слезами с тех самых пор, как за Коннором закрылась дверь, и плакала весь день напролет, пока моя голова не коснулась подушки. Думаю, я и во сне не прекращала плакать, поскольку с утра подушка была мокрая, как губка, а веки слиплись от слез.

Мег весь день из кожи вон лезла, чтобы хоть как-то меня развеселить.

Француз успел смотаться, когда подружка нагрянула ко мне с пакетом круассанов, семейной порцией «Нутеллы», парой подарков, которые у меня не было ни сил, ни желания распечатывать, и целой пачкой поздравительных открыток, которые валялись у дверей моей квартиры. А случилось это после того, как я позвонила подруге и промямлила: «М… М… Мэ-эг, я… – (хлюп) – Кон-н-н-нор меня бросил… – (хлюп) – Дидье… У-у-у… из-за поцелуя… Какой кошмар… Приди, пожалуйста». Она поняла.

Старушка Мег, наша извечная оптимистка. Если вдруг сообщат, что на нас падает метеорит и человечество в самом скором будущем превратится вместе с матушкой-Землей в пылающий шар, наша толстушка все равно будет надеяться на лучшее. Но как можно верить, что все образуется теперь, когда все испорчено дальше некуда, я не представляю.

– Все образуется, – заверила меня Мег, тайно пытаясь спрятать с глаз долой календарь с Дидье.

А потом, пока я плакала, скулила и сморкалась в платок, она распечатывала за меня открытки.

– Он поразмыслит и вернется. Вы идеальная пара, так что не переживай понапрасну, Ангелочек.

Конечно, я пыталась не переживать, да тщетно. Ах, как он на меня посмотрел! Никогда не забуду. Коннор во мне разуверился, а я даже не могу его найти, чтобы помочь залечить душевные раны бедолаги. Целый день сидела на телефоне и обзванивала всех и вся: мобильный, старый домашний номер, друзья. Родители его умерли пару лет назад, и из родных у Коннора осталась лишь тетушка, проживающая где-то в горах, однако та общается только со своей скотиной, так что эта ниточка нас никуда ни привела. Пробовала звонить на телестудию, но в выходные там никто не отвечает. На всякий случай побеспокоила даже вымотанную секретаршу в американской гостинице (заведомо зная, что Коннор просто физически не мог там оказаться). Когда та, недовольно поворчав, соединила-таки мои сопливые всхлипывания с номером 224В, послышался знакомый женский голос.

– Н-да? Алле? Кого вам?

– Хм, это, хм, – робко начинаю я, – это Энджел Найтс звонит.

– О-о, Энджел, кого я слышу, – приветствует меня развязный эссекский смех. – Слушай, подруга, ты на меня за утреннее не пеняй. Представляю, что ты подумала. Коннор домой отъехал – сюрприз тебе устроить решил. Вот мы и махнулись комнатами: у него такие пейзажи за окном – закачаешься. Ну а мы тут без босса разленились совсем, встаем поздно. Ты меня с постели подняла, так я и не смекнула сразу, что сказать-то тебе. У вас там, как видно, веселье – гуляете. А парень-то как по тебе сохнет – на других и не взглянет. Уж мы и подначиваем его, и поддразнить не прочь; я даже свой купальник надевала, со звездочками и полосками. Да ты не думай чего – это так, для потехи. А твой-то – однолюб, каких поискать. Так ты что звонишь-то?

Наверное, вы догадались, что это была Хани-Милашка с ее незабываемым звездно-полосатым бикини. Вряд ли она поняла, с какой стороны принесло непогоду, когда я разрыдалась, как гром с ясного неба. Она искренне посочувствовала моему слезливому рассказу и пообещала, что позвонит, как только Коннор ступит на порог своих апартаментов. А еще поклялась подключить всех девчонок и совместными усилиями уговорить того вернуться. Я ни на секунду не усомнилась, что Хани, Трули, Феррари и прочие помогут внести в мою личную жизнь еще большую сумятицу, да только в тот момент готова была просить помощи у кого угодно. Ее душевность меня окончательно доконала – и без того мне несладко пришлось. И знаете что? Я ничуть не удивлюсь, если, расточая слезоточивый нектар, она на самом деле думала: «Ах ты, дура легкомысленная, бросила его, как последнюю дешевку».

Наконец, чтобы уж до конца проникнуться состоянием, называемым «депрессией», распечатываю конверт, который напоследок вручил мне Коннор.

«Милая Энджел!

Пишу тебе в самолете. Если бы я только мог заставить пилота лететь быстрее, обязательно бы так и поступил. Не могу дождаться, когда снова тебя увижу. С днем рождения, малыш, и пусть это будет самый лучший праздник в твоей жизни. Знаю, что подарки должны дарить имениннице, а не наоборот, но если бы ты согласилась выйти за меня, я был бы счастливее всех на свете.