Лорен Маккроссан - Ангел в эфире

Выбор падает на ярко-розовые брюки из бархата, крохотную блузку «Рокси» – узенький лоскутик ткани, едва прикрывающий пупок (моргни – и растает!), а в дополнение отлично подойдут вон те лаковые белые ботиночки, купленные прошлой зимой на распродаже. Укладываю волосы гладкими толстыми прядками; главное – не перебрать с тенями и подводкой, а последний штришок: карандаш для губ и розовая помада с алмазным блеском – один мазок, и губы будто пылесосом вытянуло. Зачем, спрашивается, людям коллаген, когда вполне можно обойтись хорошей краской. Стоя перед зеркалом в прихожей, посылаю себе воздушный поцелуй.

– Выглядите на все сто, осмелюсь доложить, – говорю своему отражению. – Энджел Найт, вы цыпочка что надо. – Прохожу в гостиную и продолжаю: – Думаю, именно так и должен выглядеть преуспевающий диджей. Ну, что теперь скажете, Коннор Маклин?

Беру в руки фотографию, где мы с Коннором снялись в Гластонбери по брюхо в грязи – хиппи до мозга костей. Провожу пальцем по его веселой, перепачканной физиономии.

– Ну что скажете, любимый человек знаменитого ди-джея? – вздыхаю я и, опасливо оглянувшись – убедиться, что за мной не подсматривают, целую фотографию.

(Впрочем, если бы за мной подсматривали, я бы всерьез приуныла, поскольку у меня такие сцены ассоциируются с «Криком» и маньяками с железными тесаками.)

– Я скучаю по тебе, Коннор Маклин. Приезжай подурачиться, можешь даже снова сделать мне предложение. Теперь, кажется, я бы его приняла.

Вдруг эта мысль проступила так явственно, и меня словно осенило, по щеке потекла слеза. Видно, все-таки надо раскошелиться на водостойкую тушь – глаза, как назло, потекли. Отличный выдался день, на редкость удачный; жаль только, нет здесь моего единственного. В такие минуты понимаешь, что он для тебя значит: без него и радость не в радость, и слава не по вкусу – все бы на него одного променяла.

– Ну, хватит, – громко всхлипываю я. – Кери точно решит, что я не в себе, и мы наверняка опоздаем, но мне обязательно надо с тобой поговорить. Не каждый день девушку просят дать автограф, и не каждый день она решается стать женой.

Ставлю на место фотографию, вприпрыжку (в такой момент иначе нельзя) направляюсь к телефону и набираю номер, а сердце так и барабанит – будто Кинг-Конг кулачищами в грудь бьет, только изнутри.

– Ну, давай же, подойди к этому чертову… Алло? Алло! Соедините меня, пожалуйста, с мистером Маклином из номера 224В.

– Вообще-то, мэ-эм, не уверена…

– Номер 224В, – повторяю я предельно любезно. – Это подруга мистера Маклина, его невеста. – Честно говоря, я должна сообщить ему нечто важное, так что если вы меня без лишних разговоров соедините с постояльцем, будет просто чудесно.

От нетерпения уже принялась притопывать.

– Я могу вас соединить, мэ-эм, но, как я пыталась объяснить, мистер Маклин сейчас…

Ну все, с меня хватит.

– Послушайте, леди, я звоню из Шотландии. Это в Европе, и если вы соскучились по милой беседе, мне это дороговато выйдет. Так что если не прекратите пререкаться и сейчас же не соедините меня с номером 224В, я лично сяду на самолет и…

– Если вы так настаиваете, мэ-эм, только зачем же грубить…

– Корова, – тихо выругавшись, делаю пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться – ни к чему злиться из-за какой-то глупой пустомели.

Спокойствие, и только спокойствие. Сейчас мне, как никогда, нужно сохранять душевное равновесие.

– Будь дома, – шепчу я, надеясь, что именно сегодня Коннор решил поспать подольше.

Раздается два монотонных гудка, какие бывают только в международных и, следовательно, дорогих – разговорах. Тут он поднимает трубку, я напрягаю слух, закупив губу, и вдруг – мне отвечает женщина.

– Алло, – вяло произносит она. – Я вас слушаю.

Какой ужас: кровь стынет в жилах – такое чувство, что я сейчас разобьюсь на миллион крохотных осколков. И тут до меня доходит: ну конечно, эта глупая кривляка все перепутала, соединила меня не с тем номером. Из горла вылетает сдавленный смешок.

– Ой, простите, вообще-то я звонила в номер 224В, но, видимо…

– Это номер 224В.

Ничего не понимаю: вылупилась в блокнот у телефона, где когда-то бездумно нацарапала его номер на исписанном каракулями листе.

– Э-э, вероятно, здесь какая-то ошибка, – а у самой уже колени подгибаются, – я ищу Коннора Маклина.

Легкие будто слиплись – дышать не могу, во рту пересохло – ни слова не вымолвишь. На другом конце провода молчат: девушка зевает.

– Да, это номер Коннора Маклина, только его сейчас… Ой-ля, подождите-ка, это, случаем, не Энджел?

Я роняю трубку, перед глазами плывут красные круги, а в голове все звучит ее эссекский говорок. Нет, только не это! Коннор не мог так поступить со мной – это нечестно. Я оцепенела, не в силах пошевелиться, но в следующий миг меня словно тряхнуло: рывком хватаю трубку и ору, чуть не плача:

– Да, это Энджел. А вот ты, интересно, кто?

Но в трубке только короткие гудки.

Из колонок льются сладкие голоса упоенных любовью Николь Кидман и Робби Уильямса – я на вечеринке, данной Дидье в честь нашего интервью. Ишь, заливаются соловьями! Гнать в шею того, кто у них здесь музыку крутит, вот что я вам скажу. Неужели нельзя поставить что-нибудь разрушительное: о смерти и ненависти. Особенно к обитателям номера 224В.

– Парни, – бормочу я, указывая на одну из колонок. – Они только место зря занимают.

– Ну не знаю, я бы так не сказала, – надувает губы Кери, игриво поглаживая ногой пах своего ухажера, фотографа.

Такое чувство, что я его уже где-то видела, но в подобном состоянии совершенно не в силах соображать. Кери назвала его то ли Джеймсом, то ли Джеффом или другим столь же невыразительным именем, и с тех пор Джеймс или Джефф произнес всего одно слово: «Привет». У дуралея вполне сносное лицо, но уж очень закрепощен – деревянный, как Пиноккио. Видно, как я уже сказала, подарки у него дорогие.

– Выкинь ты его из головы хоть ненадолго, – упрашивает Мег. – Я тебе клянусь, этому происшествию найдется самое невинное объяснение. Ведь правда, Кери? – Последние слова она прошипела, точно гадюка, которой наступили на хвост каблуком-шпилькой.

Воображала изучает свои ноготки с французским маникюром и пожимает укутанным в шифон плечиком. Это практически единственное, что она удосужилась прикрыть. Похоже, мадам забыла платьице дома. Откровенный наряд – это еще мягко сказано.

– Ах, не знаю. Объяснение, конечно, будет. А вот невинное или нет – уже другой вопрос.

– Но ты же сказала… – начинает Мег, дергая подругу за локоть.

Та ловко вывертывается и отряхивает рукав, точно пытаясь избавиться от микробов.

– Я ничего не говорила, Меган. И ты не скажешь.