Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

— Что-то с дочерью? С Джой Крушелевански? С ней что-то случилось? Она…

— Здесь Питер Крушелевански, — раздраженно прервала меня врач. — В реанимации, мэм, так что поторопитесь.

— О господи, — выдохнула я. — Да, конечно.

Я стояла на коленях на кирпичной дорожке. Как я на ней очутилась? Я повернула голову к двери и позвала дочь. Тишина. Написав записку: «В больнице, позвони на сотовый», я помчалась по Франт-стрит, потом по Ломбард, твердя себе, что это ошибка, какая-то путаница. Питер иногда осматривает пациентов в реанимации. Наверное, он с пациентом. Просто кто-то что-то неправильно передал. Но, поворачивая на Двадцатую улицу, а затем на Уолнат, я уже понимала, что в больницах так не ошибаются. Каждый вдох, каждый шаг по ледяному вестибюлю приближал меня к правде. Врач с голубыми глазами, веснушками и прелестной алебастровой кожей, какую можно сохранить лишь лет до тридцати, если повезет, взяла меня за руку и усадила в кресло у окна.

Сердечнно-сосудистое событие. Раз — и все.

— Значит, он… — Я с трудом сглотнула. Казалось, рот набит ватой, — Питер мертв?

Доктор Кронин погладила меня по колену.

— Мне жаль. Я вам очень сочувствую.

Я видела ее руку на своем колене, видела движения, но ничего не чувствовала. Словно я оставила тело, поднялась к плиточному потолку и наблюдала сверху.

— Событие… Как на вечеринке, — пробормотала я и засмеялась. — И каково было обслуживание?

Врач удивленно посмотрела на меня. Интересно, юная доктор Кронин уже сообщала осиротевшим родственникам о потере любимого человека? Или я у нее первая и теперь она каждый раз будет ожидать такого же эксцентричного поведения?

— Я хочу его видеть, — добавила я.

— Конечно. — Она даже не пыталась скрыть облегчение.

«И каково было обслуживание?» — звучит престранно.

«Я хочу его видеть» — другое дело.

— Медсестры привели вашего мужа в порядок.

— То есть вы пытались…

— Мне очень жаль, — произнесла доктор и повторила то, что уже говорила прежде. Сердечно-сосудистое событие. Раз — и все. Когда Питера привезли в реанимацию, он был уже мертв. Никаких симптомов. Никаких признаков. Никто и представить не мог. Секретарь Питера, Долорес, сообщила, что у него заболел живот и он положил голову на стол. Секретарь подошла предложить воды, алка-зельцер или просто прилечь и увидела, что Питер без сознания. «Раз — и все. Сердечно-сосудистое событие», — повторяла доктор Кронин. Мне хотелось встряхнуть ее и заорать: «Назовите это по-человечески: сердечный приступ!» Ее голос постепенно затухал, как сигнал радиостанции, когда выезжаешь из зоны приема. «Он не… Прекрасный… Все его коллеги…»

Я смотрела с потолка, как мое тело встает и, шатаясь, бредет по коридору. Моя рука отодвинула занавеску, мои ноги по зеленым и белым плиткам подошли к кровати, на которой лежал муж.

Кто-то накрыл его до подбородка белой простыней. Глаза Питера были закрыты, руки сложены на груди поверх простыни. Последняя искра надежды — что случилась ошибка, что отец вернулся в Филадельфию и пал в схватке с сердцем, что это доктор Шапиро, а не доктор Крушелевански, — угасла навсегда. Питер казался спящим, но я наклонилась ближе, и стало ясно, что он вовсе не спит. Его тело, более или менее прежнее, было еще со мной. Но Питер, мой муж в течение одиннадцати лет, любовь моей жизни, исчез.

— О нет, — услышала я. — Нет.

Я обернулась — это была Долорес. Сколько я знала Питера, она неизменно пекла ему печенье в декабре. Долорес стояла у двери и теребила воротник блузки.

— О нет, нет, нет.

— Все нормально. — Я похлопала Долорес по руке и вернулась к кровати.

Я разгладила простыню на груди Питера. Мои руки были грязными; на запястье кровоточила царапина, оставленная шипом. Я наклонилась над мужем, затем опустилась на колени у его постели, как перед розовым кустом.

Зазвонил мобильный. Непослушными пальцами я выудила его из кармана и бросила на пол.

— Кэнни? — раздался голос Саманты. — Ты меня слышишь? Угадай, что случилось! Я встретила парня. Здесь! В Питтсбурге! На свадьбе! В гостинице проходит съезд фокусников…

Наверное, доктор Кронин подняла телефон и вынесла его в коридор. Не знаю, общалась ли она с Самантой. Не знаю, куда подевалась Долорес. Я ничего не слышала и не видела, кроме тела мужа, своих грязных рук на чистой белой простыне и земли под ногтями. Я прижалась теплыми губами к холодному изгибу его уха.

— Питер, — тихо прошептала я. — А ну прекрати! Ты всех пугаешь. Вставай. Пойдем домой.

— Миссис Крушелевански?

Кто-то взял меня за плечи и усадил в кресло. «Вставай», — снова прошептала я. Но я понимала, что он не встанет. Мы не в детской сказке. Ни поцелуй, ни желание, ни море любви не вернут его к жизни. «Питер. Ах, Питер, — подумала я. — Как же я скажу Джой?» Я прижала кулак ко рту и зарыдала, ощущая вкус грязи и соли.

«Кэнни».

Я застонала и перекатилась на другой бок. Мне снился чудесный сон о Питере, о том, как мы впервые занимались любовью на его старой квартире.

«Кэнни».

— Пять минут, — пробормотала я, не открывая глаз. Нечестно. Нечестно. Разве я хочу жить в мире без него? Нет. Ни за что. No mas. Лучше я останусь в кровати.

«Кэнни, проснись».

«К черту, — размышляла я. — К черту шум». На глазах у меня была черная атласная маска для сна с вышитой пайетками надписью «Почти знаменитость». На окнах — глухие шторы. В холодильнике — замороженные пиццы, замороженные вафли и замороженная водка. В банке — деньги. В шкафу — несколько удобных пижам. Я могу очень, очень долго никуда не выходить.

Дверь открылась и закрылась. Обрывки фраз, женские голоса. «Как по-твоему?» и «Может, попробуем?» Я с головой накрылась одеялом. Питер не умер. Мы вместе в его квартире. Пылинки танцуют в лучах света, пробивающегося сквозь занавески. Питер вытянул ноги и откинулся на спинку дивана. «Разденься», — говорит он. «Давай потанцуем», — возражаю я. Его дыхание становится учащенным. «Что угодно, но сначала разденься».

«Кэнни?»

Я зажмурилась. Мы в старой квартире Питера. Мне двадцать восемь лет, прошло три месяца после родов. Я вне себя от злости и желания. Питер сидит на диване, а я стою над ним, засунув большие пальцы за пояс джинсов. Лифчик расстегнут на спине, волосы растрепаны, припухшие губы полуоткрыты. Питер смотрит на меня так, словно я самая красивая на свете. Если очень постараться, если обо всем забыть, я почувствую жар его голой груди. Увижу след своего блеска для губ на его плече. Вернусь в ту квартиру и буду находиться в ней так долго, как захочу. Я могу жить в ней всегда.