Фиона Нилл - Тайная жизнь непутевой мамочки

Удостоверившись, что снова одна, я глубоко вздыхаю и прислоняюсь к гардеробу. Он скрипит и подозрительно шатается. Не могу поверить, что я в номере отеля в Блумсберри, с Робертом Басом, который предвкушает, что сейчас мы ляжем в постель. Несмотря на то, что я много раз в течение этого года представляла себе эту сцену, теперь, когда она может вот-вот воплотиться в реальность, я уже окончательно выпала из этого процесса.

Это не то, чего я хочу. Впервые за последний год я чувствую, что абсолютно в чем-то уверена. Мне не верится, что я могла зайти так далеко. Я отношу это на счет комбинации его способности убеждать, алкоголя и еще чего-то неопределенного: смутного желания совершить какой-то безрассудный поступок. Иногда нужно дойти до точки, откуда нет возврата, чтобы точно понять, куда идешь. Я понимаю, что то, чего я желала, было иллюзией освобождения, а не реальностью.

Он оставил дверь открытой, и, удостоверившись, что он в ванне, я встаю, чтобы уйти. Я решаю не оповещать его, чтобы он не сумел переубедить меня. И в любом случае я не хочу видеть его голым, в ванне.

Шум льющейся воды прекращается, и я слышу, как он напевает. Песня группы «Колдплей». Но громче, чем его пение, из коридора доносится чей-то разговор на повышенных тонах. Я подхожу к двери и прислушиваюсь. Слышится шум, словно кто-то бежит. Потом начинает кричать женщина, к ее крику присоединяется мужской голос, дверь с шумом захлопывается и открывается снова. Я высовываю голову в коридор, на случай если нужна моя помощь.

Дверь номера напротив открыта, и шум определенно доносится оттуда. На цыпочках я пробегаю по уродливому протертому ковру и вхожу в 508-й номер.

Там трое. Сначала они меня не замечают. И это дает мне время осмыслить тот факт, что я их всех знаю. Всех троих. Они говорят все одновременно, повышенными голосами, резко размахивая руками, как бы в подтверждение своих слов. Увидев меня, они замолкают, застыв в нелепых позах. Может быть, даже ощущая боль в мышцах. Триптих «Недоумение». Пепельно-серые лица с застывшим на них выражением предельного изумления.

— Люси Суини, что, черт возьми, ты наделала?! — зло произносит Гай, не двигаясь со своего места на правом краю двуспальной кровати. Пуговицы его рубашки расстегнуты, измятые и расстегнутые брюки приспущены. Надеюсь, что он был в процессе раздевания, а не наоборот. Его руки опущены, кулаки крепко сжаты. В своем выкрике при виде меня он словно вымещает на мне злость.

— Она тут ни при чем! — одновременно кричат Эмма и Изобэль.

Однако это единственный гармоничный момент в течение последующего часа, который мы проводим в этом номере.

— Люси, слава Богу, ты здесь! — восклицает Эмма, будто мы заранее планировали эту встречу. Кажется, мое появление стало для них облегчением. — Все идет не по плану! — Очевидно, Эмма думает, что я тут из-за нее. Ей и в голову не приходит, что мое присутствие здесь имеет отношение к моей собственной жизни.

— Я дошла до конца следа! — объясняет Изобэль, не сводя пристального взгляда с Эммы. И хотя голос у нее измученный, в нем слышатся нотки гордости. Я знаю, что она беспощадно оценивает женщину, стоящую перед ней, задаваясь вопросом: что такого смогла предложить Гаю Эмма, чего не могла предоставить она? Я хочу объяснить ей, что ошибочно пытаться сравнивать жену, с которой живешь уже десять лет, с любовницей, отношения с которой длятся не более года, но понимаю, что это приведет к бессмысленному спору, полностью перевесив чашу весов в пользу новой подруги. Тот факт, что тело у Изобэль, возможно, лучше, чем у Эммы, которая, как я думаю, никогда в своей жизни даже близко не подходила к гимнастическому залу, не имеет значения. На стороне Эммы новизна. Время настраивает людей более критично по отношению друг к другу, они теряют свою загадочность, жены становятся сварливыми, мужья — угрюмыми.

— Это все равно, что сравнивать собор Святого Павла с Огурцом[112], — говорю я. — Один — старый и хорошо знакомый, другой — новый и неизведанный. Вопрос в том, который из двух выдержит испытание временем?

— Извини, я не расслышала тебя, Люси, — произносит Эмма.

— Ты знала все это время? — спрашивает Изобэль, поворачиваясь ко мне. Ее подбитый глаз поблек, замечаю я, и она одета соответственно событию. Ее сандалии от Роже Вивье дают ей преимущество в росте, и она возвышается над всеми нами, а платье на ней более уместно на ежегодном торжестве в галерее «Серпентайн». Однако все это, конечно, не имеет значения. Хотя я понимаю, что поддержание стандартов на высоком уровне имеет для нее огромное психологическое значение. Она определенно стала бы правомочным представителем школы разведенных жен Джерри Холл, думаю я про себя.

— Мне действительно очень жаль, Изобэль, — бормочу я. — Я хотела рассказать тебе, но думала, что Эмма закончит эти отношения прежде, чем ты все выяснишь. Я была поставлена в ужасно неудобную ситуацию.

— Я понимаю твою дилемму, Люси. Но все же тебе следовало решиться, ведь я имела право знать об этом. — Она поднимает кожаный кейс и держит его обеими руками перед собой.

Я пытаюсь представить, что может быть там, внутри. На какое-то мгновение я спрашиваю себя, не вздумала ли она застрелить Гая. Однако с ее месячным денежным пособием она могла бы нанять кого-нибудь, пытаюсь я рассуждать логически.

— Однако ты оказала мне услугу, потому что четыре недели назад я не раскрыла бы степень его обмана и, вероятно, даже рассматривала бы возможность примирения, — говорит она. — Я, возможно, не поняла бы, что он неисправимый лжец.

Она открывает кейс, достает какие-то бумаги и фотографии и начинает листать их. Некоторые мне знакомы, другие оказываются сюрпризом. Она знает, что Эмма живет в их квартире в Клеркенвелле. Она знает, что он заразился вшами непосредственно от моих детей. Она знает, что его секретарша замешана в обмане. Она даже знает, что Эмма и я вламывались в их дом. Она смотрит на меня, когда говорит это, а я смотрю на свои ноги, как напроказивший ребенок.

— Извини, я ужасно раскаиваюсь. Я думала, если Эмма удалит сообщение, возможно, я смогу изменить ход истории.

Другие открытия оказались сюрпризом. Эмма встречалась с его двумя младшими детьми. Она провела уик-энд в отеле рядом с их пристанищем в Дорсете, так чтобы Гай мог навешать ее, когда якобы уходил на пробежку. У Изобэль даже была информация еще об одной женщине, с которой он спал пару раз в течение прошлого года.

— Она для меня ничего не значит, Эмма, — вставляет фразу Гай, дабы по мере возможности сбить пафос и заставить ее изменить позицию.

— Слишком поздно, Гай, — говорит Эмма. — Когда я пришла той ночью к тебе домой, я поняла, что ты никогда не имел намерения оставить свою жену.

— Как ты можешь извиняться перед ней, когда женат на мне более десяти лет? — шепотом кричит Изобэль. Тихие слезы льются по ее щекам, и тщательно подведенные глаза начинают размазываться. Я предлагаю ей грязный бумажный носовой платок, который нахожу в своем кармане, и подхожу к ней, чтобы обнять, но она отталкивает мою руку.

— Мне так жаль! — продолжает Эмма. — Я не думала, что все так обернется.

— А как ты хотела, чтобы обернулось? — резко спрашивает Изобэль, медленно подступая к Эмме. — Действия имеют последствия.

— Думаю, я просто наслаждалась моментом, — объясняет Эмма, пятясь к прикроватному столику. — Я думала, что влюблена. Гай должен нести ответственность за свои поступки, а не я.

— Ты не имеешь права любить чужого мужа! — уже во весь голос кричит Изобэль, стоя менее чем в паре футов перед Эммой. — Ты не просто увела его у меня, ты отняла его у детей! Ты даже встречалась с двумя нашими детьми и не чувствовала угрызений совести за то, что делала! Ты хотела украсть чужую семью, потому что у тебя нет своей!

Изобэль вытаскивает конверт.

— Фотодоказательства! — провозглашает она и с шумом швыряет конверт на туалетный столик.

Более всех потрясен Гай. Он даже не может говорить! Интересно, выполнила ли Эмма свое обещание разорвать отношения с ним к тому моменту, когда в спальню ворвалась Изобэль?

Я смотрю на кровать. Она не тронута. Руководствуясь цепочкой комментариев Эммы, высказанных ею сегодня чуть ранее, я сразу же понимаю, что это важный признак. Я смотрю более внимательно и обнаруживаю, что на покрывале кровати, того же самого зелено-фиолетового дизайна, что и в моем номере, лежат какие-то веши. Они аккуратно разложены. Это очень напоминает игру для тренировки зрительной памяти у детей: на поднос кладут разнообразные предметы, а тебе надо вспомнить, что там лежало пять минут назад. Я узнаю лифчик «Агент-провокатор» и трусики, которые Эмма выкрала той ночью, когда мы инспектировали гардероб Изобэль. Лямка лифчика была порвана во время нашей с Эммой борьбы. Гарнитур занимает почетное место посредине кровати. Кролик торчит слева от трусиков. Справа другие предметы в ассортименте — полагаю, это подарки Гая Эмме: браслет, идентичный тому, что Изобэль носит на своем запястье; духи «Джо Малон»; роман; несколько авиабилетов, оставшихся от различных уик-эндов. У ножки кровати валяется пустая черная «Хлоэ Пэддингтон».