Гнев изгнанника - Монти Джей

прежде чем выжать газ до упора. Не доводи до красной зоны, переключай передачу чуть раньше, когда крутящий момент еще сильный, — заканчиваю я, его улыбка становится еще шире.

— Знаешь, — он качает головой, губы дрожат, сдерживая улыбку. — Мне нравилось, как ты была похожа на меня, когда была маленькой. Потом ты научилась ходить, и я понял, что создал себе инфаркт.

— Да ну тебя, — смеюсь я, шутливо толкая его, таким толчком, который в нашем языке означает «я тебя люблю».

Когда я получила права, я не проходила те осторожные уроки вождения, которые проходят большинство детей. Не было медленных кругов по пустым парковкам, не было вождения на шоссе с белыми от напряжения коленями и нервными родителями, молящимися о том, чтобы выжить.

Нет, у Рука Ван Дорена были другие планы на меня.

Он посадил меня за руль Nissan Fairlady Z и отвез в порт. Не было второго шанса, не было поддержки. Пока переключение передач не вошло в мою мышечную память, он даже не думал о том, чтобы отвезти меня на Кладбище. Он заставил меня заслужить каждую черту, каждый грамм уважения к дороге, как к чему-то священному, неприкосновенному.

И теперь он удивляется, почему я стала адреналиновым наркоманом.

Серьезно?

Ты практически создал меня с нуля, закалил скоростью и бензином, а теперь удивляешься, что я стала гонщицей? Это все равно что создать акулу, а потом удивляться, почему она любит плавать.

— Как дела с… — он прочищает горло, в воздухе витает неловкость. — С Джудом все в порядке?

Мы поговорили после «Перчатки» – когда я рассказала ему всю правду. Я дала понять, что Джуд просто защищал меня, но я все еще видела беспокойство, сомнение, мелькающее в его глазах, тень, от которой он не мог избавиться.

И она все еще там, грызет его, и это чертовски раздражает меня.

— Нормально, — я пожимаю плечами, и ложь соскальзывает с моего языка. — Он просто мой сосед по комнате.

— Он не ведет себя неподобающе и не пытается…

— Нет, папа, — перебиваю я его, сжимая инструмент в руках сильнее, чем нужно. Металл врезается в ладонь, а в груди вспыхивает раздражение. — Ничего подобного.

Меня бесит, что никто, включая меня, никогда не дает Джуду права на ошибку.

Я ненавижу все, что означает имя Синклеров. Я ненавижу то, что Истон Синклер сделал с моей семьей. Ненавижу то, что Стивен Синклер сделал с Пондероза Спрингс, то, что он сделал с женщинами, которые должны были быть в безопасности в этом городе. Их наследие гнилое, это гноящаяся рана, которая никогда не заживет.

Я понимаю, почему мой отец так защищает меня. Понимаю. Но Джуд не такой, как они.

Я хочу, чтобы он был таким. Черт, мне нужно, чтобы он был таким. Было бы гораздо проще, если бы он был просто еще одним Синклером – еще одним монстром, вырезанным из того же гнилого дерева. Но он не такой.

По крайней мере, Джуд заслуживает шанса. Шанса быть яблоком, упавшим далеко-далеко от отравленного дерева.

— Я понимаю тебя, — голос отца смягчается, он треплет меня по волосам, а затем обнимает. Его руки обхватывают меня, крепко и надежно, как и всегда. — Я просто волнуюсь, малышка. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Это такой простой, знакомый жест, который успокаивает меня, на мгновение останавливая хаотичный мир. Я чувствую его тепло, его надежность, и вдруг меня тянет назад.

Назад, в то время, когда жизнь была простой, до того, как она превратилась в запутанную паутину секретов и ожиданий.

Я снова ребенок, тихо спускающийся вниз после отбоя, зная, что он позволит мне остаться еще на чуть-чуть. Мы сидим на полу в гостиной, окруженные разбросанными кубиками LEGO, строим замки и машинки, шепчемся и смеемся, как будто у нас есть все время в мире.

В те времена папа был для меня больше, чем просто отцом – он был моим лучшим другом. Человеком, который мог починить что угодно, построить что угодно и все уладить с помощью шутки и мороженого.

Где-то по пути жизнь стала сложнее. Мы отдалились друг от друга, как два корабля, попавшие в разные течения. Расстояние между нами росло, сначала незаметно, а потом стало таким, что казалось, будто мы вращаемся вокруг разных планет.

Но стоя здесь, в его объятиях, я все еще чувствую эту связь, эту нерушимую связь, которую ни время, ни отсутствие общего ДНК не могут разорвать.

— Я знаю, пап, — шепчу я, прижимаясь к его груди и обнимая его еще крепче. — Я знаю.

— Я скучал по тебе, — шепчет он, прижимаясь к моим волосам, голос его грубый. — Где ты была, милая Фи?

Его слова пронзили меня, потому что я знала, что он спрашивает не о том, где я была физически. Он спрашивает, куда я пропала.

Девочка, которая раньше озаряла любую комнату, ребенок, который после ужина бегал с ним наперегонки до гаража, которому не нужен был повод, чтобы смеяться или делиться с ним секретами.

Девочка, которая доверяла ему все.

Он не понимает, что дочери, о которой он спрашивает, больше нет.

И я не знаю, как сказать ему, что та версия меня, за которую он все еще держится, в которую он так яростно верит, умерла давно.

Как сказать человеку, который любит тебя больше всего на свете, что человек, за которого он цепляется, – всего лишь воспоминание?

Как смотреть в глаза человеку, который всегда видел в тебе только лучшее, и признаться, что ты больше не тот человек – и, возможно, никогда им больше не будешь?

— Здесь, — выдавливаю я, с трудом сдерживая слезы.

Он тихо выдыхает, его грудь поднимается и опускается под моей щекой. Когда он отстраняется настолько, чтобы встретиться с моим взглядом, я вижу в его глазах поиск – поиск ответов, которых не могу дать.

— Я знаю, что мы с давних пор не ладим, — тихо говорит он, его голос ровный, но с ноткой боли. — Не знаю, что я сделал… или что изменилось. Но неважно, как далеко ты ушла, насколько потерянной ты себя чувствуешь, я всегда с тобой. Ты никогда не уйдешь слишком далеко. Твой дом всегда здесь.

Его палец легко касается его сердца, и это простое движение будто разрывает меня на части.

Несмотря на все – на вред, который я причинила,