Гнев изгнанника - Монти Джей

в наших жизнях. Джуд и я сейчас плаваем в опасных водах, и я, блять, не имею ни малейшего представления, как в них плавать. Мы пересекли черту – черту, которую я не должна была переступать, которой плевать на наши фамилии и на историю, текущую в наших венах.

Джуд был готов позволить мне ненавидеть его. Он был готов стать злодеем в моей истории, чтобы я не столкнулась с худшими сторонами самой себя. Он позволил мне винить его во всем, только чтобы я не столкнулась с собственным чувством вины за пожар.

Я не заслуживаю его прощения за тот день и за цепь событий, которые он вызвал в его жизни. Но он все равно простил меня, как будто это было самой естественной вещью в мире.

И я не знаю, что с этим делать.

Ключ снова соскальзывает, моя рука неловко пытается отрегулировать угол. Я тихо ругаюсь, встряхивая ладонь, чтобы избавиться от боли, и снова сосредотачиваюсь на двигателе.

Вся моя жизнь в Пондероза Спрингс научила меня, кто такая семья Синклеров. Это бесхребетные, подлые люди, не знающие ни пощады, ни сожаления за хаос, который они сеют вокруг себя.

Но с тех пор, как Джуд переехал сюда, он показал мне, что он не такой.

Ни в чем.

Да, он жестоко убил человека голыми руками, но он сделал это, чтобы защитить меня. Чтобы никто не причинил мне вреда.

А на той водонапорной башне? Он был так чертовски нежен со мной.

Когда я меньше всего этого ожидала, когда я даже не осознавала, как отчаянно я в этом нуждалась, он дал мне место, где я могла быть настоящей, лишенной всех масок и притворства, которые я создавала на протяжении многих лет.

Там, на башне, когда на горизонте зарождался рассвет, я позволила всему выйти наружу. Я обнажила все свои уродливые стороны. И Джуд даже не вздрогнул. Он не пытался приукрасить или исправить что-либо.

Он просто остался, и его молчание было более утешительным, чем любые слова.

Несмотря на все слухи, все предупреждения, я больше не могу его ненавидеть.

Независимо от того, как сильно моя фамилия диктует, что я должна.

Независимо от того, насколько я стала жесткой по отношению к внешнему миру, внутри меня все еще бьется тихое, нежное сердце. И оно отказывается его ненавидеть. Не тогда, когда он единственный за четыре года, кто заставил меня почувствовать себя в безопасности.

Легкое потягивание за наушник вырывает меня из спирали предательских мыслей, и в тот момент, когда я улавливаю запах табака и дыма, мои щеки заливает жар.

Поймана – не сделав ничего. Но это только потому, что человек, стоящий сейчас рядом со мной, обладает нервирующим талантом читать мои мысли.

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Голос отца теплый, немного уставший и очень знакомый. В нем слышится тяжесть слишком большой ответственности, как будто на его плечах лежит груз долгого дня в суде.

Я поднимаю глаза из-под капюшона и вижу его в рабочей одежде – расстегнутый галстук, закатанные рукава рубашки, обнажающие татуированные руки, морщины после долгого дня, смягченные тусклым светом гаража.

Он выглядит неуместно среди масла и грязи, как судья в святилище из стали. Но в нем есть что-то, что подходит этому месту, как будто это пространство знает его – помнит того человека, которым он был до того, как жизнь легла на его плечи.

— Длинный день, судья? — дразню я его, улыбаясь.

Он фыркает, качая головой и опираясь на верстак.

Бремя дня давит на него, но в уголках рта проглядывает улыбка.

— Можно и так сказать. Легче не становится.

Я вытираю руки о замасленную тряпку, и вопрос вырывается из уст, прежде чем я успеваю его сдержать.

— Почему ты стал судьей, если это так тебя напрягает? Почему не стал механиком или не занялся чем-нибудь, что тебе действительно нравится?

Быть частью судебной системы – это наследие Ван Доренов, – путь, который, как я знала, был предначертан для него. Но я всегда задавалась вопросом, почему – почему он выбрал это, почему продолжал, когда это, казалось, тяготило его.

Папа замолчал, его твердые карие глаза искали мои, в них читалось глубокое понимание, пришедшее с годами, проведенными в зале суда.

— Я знаю, на что способны люди, когда они отчаянно жаждут справедливости. Что нужно, чтобы добиться ее. Никто не должен проходить через то, что прошла наша семья, чтобы обрести покой.

Его слова повисают в воздухе, невысказанная правда витает между нами.

Мои дяди, мой отец – они несут на себе тень, репутацию, которую люди уважают не из-за их титулов, а из-за темных страниц их прошлого.

Страх, который они вызывают, не связан с деньгами или почестями – это нечто более глубокое, нечто заслуженное. Наследие, построенное на секретах и крови, пролитой ими, чтобы защитить то, что принадлежит им.

Я знаю это. Я слышала достаточно сплетен, чтобы сложить все воедино. Атлас и я довели искусство подслушивания до совершенства во время семейных праздников, впитывая признания, которые высказывались после слишком большого количества бокалов вина.

Тот парень в лесу, от которого они помогли мне избавиться? Он был не первым трупом в их списке.

— Кроме того, я чертовски хорошо выгляжу в галстуке, — папа сдвигается, слегка ухмыляясь, разряжая напряжение, как и всегда, с помощью юмора.

Я закатываю глаза, не в силах сдержать улыбку.

— Заткнись. Ты говоришь как дядя Тэтч.

Он смеется, излучая тепло, пока его взгляд блуждает по гаражу – десять желанных японских автомобилей блестят под светом ламп, как отполированные драгоценные камни в короне из смазки.

Этот дом – его королевство. Место, построенное потом и самоотверженностью, гайка за гайкой, болт за болтом.

Когда его взгляд снова останавливается на мне, он наклоняется, чтобы заглянуть под капот моей Silvia.

Он поднимает бровь.

— На Кладбище?

Эхо от моей мятной жвачки раздается в воздухе, когда я качаю головой.

— В порт.

Он вздыхает, проводя татуированной рукой по лицу, большим и указательным пальцами прижимая глаза.

— Фи, ради всего святого, не заставляй меня вытаскивать тебя из Тихого океана сегодня ночью.

— Чувак, ты ошибся адресом, — я насмешливо машу гаечным ключом, как оружием. — Скажи это Рейну. Я действительно знаю, что делаю.

Папа стонет, полный раздражения, но с ноткой гордости.

— Только не выжимай сцепление, а то сразу потеряешь контакт с дорогой. Почувствуй тягу, дай…

— Дай шинам вцепиться в асфальт,