Реши это - Мэри Калмз

– Я только что написал песню, – взволнованно сообщил он, проведя рукой по моему колену и раздвинув мои бедра, чтобы он мог скользнуть между ними.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил я.

Его рука скользнула под мое колено и вниз по бедру.

– Ты не мог бы подняться наверх, чтобы я мог поговорить с тобой наедине?

– Да, конечно, – ответил я, улыбаясь ему.

– Ник, – сказала Татум, и он повернулся к ней, заставив улыбнуться. – Я могу пойти на кухню и оставить вас наедине, – предложила она.

– О, – сказал Ник, одарив ее настоящей улыбкой, – спасибо.

Как только она вышла из комнаты, он переместился так, чтобы оказаться лицом ко мне, а затем наклонился вперед и поцеловал меня, прижимая к дивану.

Оттолкнув его, я с усмешкой прикоснулся к его губам.

– Это не твой дом, милый, – напомнил я ему, улыбаясь. – Ты не можешь спуститься вниз и напасть на меня в гостиной.

– Нет, я знаю, – согласился он, задыхаясь. – И это не было... Я просто так счастлив, и это из-за тебя, Лок, и я... я испугался.

– Чего ты испугался? – спросил я, пытаясь понять, чем это может грозить.

– Что я больше не смогу писать, – признался он. – Я говорил всем, кроме тебя, что могу делать это, когда захочу, а тебе, поскольку я не мог тебе врать, я вообще ничего не говорил.

– О.

– Я так боялся, что у меня больше нет сил писать. Как будто, если говорить о вещах и отпускать то, что причиняло боль, то и другие вещи уйдут.

– Как будто боль была источником твоего творчества?

Он кивнул.

– И что теперь?

Его улыбка была теплой, когда он смотрел на мои губы.

– Теперь я знаю, что музыка никуда не денется. Она - часть меня, как и ты.

– Музыка - это ты, в отличие от меня, – поправил я. – Неважно, буду я здесь или нет, ты все равно останешься собой.

Его взгляд поднялся и встретился с моим.

– Я знаю, – согласился он. – Мне не нужно, чтобы ты держал меня в узде или напоминал, кто я.

Я глубоко вздохнул, потому что его голос звучал так хорошо, так здорово, и я помог ему достичь этого.

– Я понимаю, что ты мне не нужен, – сказал он, снова наклоняясь ко мне.

Это было больно слышать, но я это понимал. Было что-то первобытное в том, чтобы быть нужным, быть спасителем, приходить на помощь, что давало мне кайф, который, как я полагал, был не хуже любого наркотика. Но видеть, как он может стоять на ногах, тоже было удивительно. Теперь с Ником все было в порядке, и я мог уйти и не волноваться. С ним все будет в порядке, когда я его оставлю. Я беспокоился об этом с того самого дня, как впервые вошел в его дом.

– Лок.

Я понял, что оставил его здесь, в настоящем, и переместился в будущее, где меня уже не будет, а его голос, хриплый и низкий, вернул меня в настоящее.

– В твоей голове уже собраны чемоданы.

Это была правда, и бесполезно было пытаться отрицать это.

Он кивнул, и пространство между нами сократилось до минимума, его губы нависли над моими.

– Прежде чем ты поймаешь такси до аэропорта и бросишь меня здесь, я расскажу тебе все до конца.

– Послушай, я был расстроен прошлой ночью, но мы все уладили. Я не собираюсь уезжать, пока мы не вернемся в...

– Я хочу тебя, Локрин Барнс, – прохрипел он, и я услышал его дрожащий вздох. – Это не потребность, потому что она не базовая; она большая и широкая и охватывает все - от прямо здесь, прямо сейчас, до самого далекого будущего, которое я могу видеть.

– Ник...

– Ты и твое сердце... я сохраню, – пробормотал он, прежде чем поцеловать меня.

Это было странно, потому что все его поцелуи были претенциозными и собственническими, но этот был другим. Он был твердым, весомым и... нормальным. Как будто меня всегда так целовали, потому что я принадлежал ему, а он - мне. Когда он отстранился, выражение его лица не было горячим, поцелуй не был чувственным, а скорее фактическим, и он прищурился на меня, как будто был раздражен.

– Что?

Я сердито посмотрел на него.

– Ага, знаешь что, – проворчал он, садясь и наклоняясь, чтобы сделать глоток своего кофе. – Мне надоело, что мне угрожают.

– Кто тебе угрожает? – спросил я, пытаясь сесть, но мне было неудобно, так как он был зажат между моих ног, а его правая рука, та, что не держала кофейную чашку, гладила мое бедро.

– Ты, – резко ответил он. – Если ты настаиваешь на возвращении в Чикаго, то все в порядке, но, как я уже говорил, я еду с тобой, так что удачи тебе в твоей затее со мной, моей свитой и папарацци рядом. Уверен, ты многого добьешься.

Я покачал головой.

– О да, и если ты остановишься на секунду, то поймешь, что все было решено, как только ты обнял меня в ту субботу.

– Что ты...

– Ты утешил меня, – сказал он со вздохом. – Ты взял меня на руки и сказал, что поможешь мне и что ты на моей стороне. За всю свою жизнь я никогда не чувствовал себя в большей безопасности, чем в тот момент.

– Да, но...

– И это не благодарность, и я не делаю из этого нечто большее, чем было; это не что иное, как то, что ты был единственным, кто смог достучаться до меня.

Это было очень странно, но в ту же секунду я почувствовал, что что-то меняется. На этом диване, в этой обычной комнате, с его золотисто-карими глазами, обращенными ко мне, я вдруг почувствовал, что хочу домой, но дом был не там, где раньше. Как будто моя Полярная звезда переместилась, и теперь дом был с ним. Он мог быть в Чикаго или в Калифорнии, место не имело значения, важно было, кто именно.

– Мне жаль, что потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это все время был ты.

И я тоже это знал, потому что поделился с ним всеми теми