Акт бунта - Калли Харт

в этот момент я готов покончить с собой. Все, что угодно, лишь бы положить конец этому странному циклу, в который я попал. Я продолжаю ждать, когда вернусь к реальности и наброшусь на этого человека. Если бы я был в здравом уме, в своем обычном, постоянном, не терпящем неуважения к себе состоянии, я бы давным-давно выбросил эту чушь из головы и сделал или сказал что-нибудь достаточно ужасное, чтобы Пресли Мария Уиттон-Чейз держалась от меня подальше всю оставшуюся жизнь.

А потом и еще один день вдобавок ко всему.

Но она что-то сделала со мной. Чейз исказила мой разум и скрутила мои внутренности, и теперь моя душа превратилась в какой-то вздорный, бессмысленный узел чужеродных эмоций, и я понятия не имею, какого хрена вообще делаю. Когда это вообще произошло? Я привык понимать смысл происходящего. Теперь же понятия не имею, как разобраться в своем собственном существовании. Я чужак в своей собственной шкуре, и это полный отстой.

Справа от нас, за крошечным старым кладбищем, три гуся начинают ссориться на озере, сигналя и поднимая шум. Чейз наблюдает за ними, а я наблюдаю за ней, борясь с желанием схватить ее. Если бы я знал себя лучше прямо сейчас и мог доверять себе, то дал бы себе волю. И обычно сделал бы что-нибудь достойное сожалений. Прижал ее к земле и показал, насколько девушка бессильна во всей этой ситуации. Но, честно говоря, сама идея сделать это кажется смехотворной. Подавление и унижение ее достоинства обернется худшими последствиями. В глубине души я знаю, что ей бы это понравилось, и в любом случае, есть все шансы, что я поцелую ее вместо этого. Зароюсь лицом в ее волосы, чтобы вдохнуть ее запах, прижимая ее к своей груди, пытаясь каким-то образом впитать ее в себя.

Это то, что чувствуют другие люди? Это, блядь, вообще нормально? Я не понимаю, как это может быть.

— Я приготовила тебе кое-что, — говорит она.

Я с силой сжимаю трубку, тяну изо всех сил, держа пламя зажигалки, которую девушка передала мне, над травой, пока могу это вынести, прежде чем ожог становится слишком сильным, и мое горло начинает гореть.

Мне не нужны никакие гребаные подарки от тебя.

Я не хочу, чтобы мои мысли были сосредоточены на тебе от восхода солнца и до заката.

Не хочу сидеть здесь, накуриваясь с тобой в середине дня, когда мог бы быть где угодно еще.

Эти грубые реплики я прокручиваю в голове, пока задерживаю дым в легких. Они все исчезают, когда я выдыхаю.

— Отлично. Просвети меня. Что ты мне приготовила, Чейз?

Левый уголок ее рта приподнимается — она довольна. Пропустив объяснение, девушка опускает руку в карман джинсов и что-то вытаскивает: еще один отрезок сплетенной нити. На этот раз все черные. В самый центр вплетен очень маленький оранжевый камешек.

— Это цитрин, — говорит она. — Хорош для многих вещей.

Я бросаю на нее жесткий взгляд, глаза полны стали.

— Я не буду его носить.

— Почему нет? Ты все еще носишь другой.

— Просто не нашел свои ножницы.

— Ты абсолютно смешон. Возьми. — Она протягивает мне браслет, забирая трубку, как только я принимаю ее банальный подарок. Затем выбрасывает обугленные остатки травки, которую мы только что выкурили, и начинает заново упаковывать чашу из своей жестянки.

Я собираюсь швырнуть ее дерьмовый подарок в озеро.

Когда встану, и мы уйдем из лабиринта, я собираюсь это сделать.

Просто смотрите и увидите, как я это сделаю.

Я кладу браслет на колено, чувствуя, как вибрируют клетки моего тела, когда травка начинает действовать.

— На самом деле я не думаю, что твой текст противоречивый, — говорит Чейз. — Ты просто прямолинеен. В том, как ты излагаешь слова, нет ничего тонкого. Это как если бы ты клал кирпичи, пытаясь построить дом, но не использовал никакого раствора, чтобы скрепить эти кирпичи вместе.

Я не знаю, что хуже — ее первоначальная критика или это новое, столь же оскорбительное заявление.

— Я использую цемент. Много цемента.

— Едва ли. Все рухнуло бы от сильного ветра.

Я выхватываю у нее трубку, прежде чем девушка закуривает ее и делаю это сам.

— Твоя метафора глупа. У меня лаконичный, экономичный стиль письма. Мне не нужны витиеватые формулировки, чтобы донести свою точку зрения. Моя работа гладкая и непринужденная, как нож. Я говорил тебе еще в классе, что произойдет, если попытаешься изменить мой почерк. Завершу… проект… самостоятельно.

Густая струйка дыма вьется вокруг моей головы, когда я вдыхаю. Чейз движется очень быстро. Я едва успеваю выдохнуть, как девушка хватает трубку обратно, бросает ее в траву, закидывает ногу мне на талию и толкает меня на спину.

Лежа на спине, я смотрю на нее, снова ошеломленный тем, чего я никогда не ожидал от нее. Ее волосы свисают вниз, красная завеса заполняет мое зрение, почти закрывая небо. От того, что я вижу в небе, у меня перехватывает дыхание. На западе солнце опускается за линию деревьев. Его золотые лучи окутывают все вокруг теплым, медовым сиянием. Моя грудь сжимается до тех пор, пока я не перестаю дышать из-за узла, образующегося под моей грудиной.

— Отстань от меня, Чейз.

— Я едва ли удерживаю тебя. Заставь меня.

— Я не собираюсь бороться с тобой, — рычу я.

— А мог бы. — Она на мгновение задумывается, застенчивая улыбка приподнимает уголки ее губ. — Мне бы этого хотелось.

— Я серьезно, Пресли. Кто-нибудь, блядь, может увидеть.

— Тебя действительно это волнует?

— Нет.

— Тогда в чем проблема? Я вешу пятьдесят килограмм. Хочешь сказать, что не смог бы просто поднять меня и снять с себя, если бы не хотел, чтобы я оседлала тебя прямо сейчас?

— Я говорю, что не хочу прикасаться к тебе…

— Боже, ты действительно настолько сломлен, Пакс? Положи на меня свои гребаные руки.

Я не могу этого вынести: ее непринужденный смех; то, как она перемещает свой вес, оказывая неприличное давление там, где наши тела соприкасаются; то, как солнце освещает ее волосы и превращает их в блестящее золото. Ее запах, похожий на запах жасмина и лимонов. Я, блядь, не могу этого вынести.

Кладу на нее руки, обхватив ими ее бедра, намереваясь стащить ее с себя и опрокинуть на задницу. Но в тот момент когда чувствую, как ее тазовые кости прижимаются к тыльной стороне моих ладоней, а кончики моих пальцев слегка касаются ее кожи под рубашкой, я обнаруживаю, что вообще ничего не могу сделать. Мои легкие сжимаются, а сердце колотится, и я всеми фибрами души желаю