Сьюзен Айзекс - Волшебный час

— Слишком много.

— Слишком много чего?

— Не знаю.

Я развернул ее к себе лицом и поцеловал. Щеки у нее были влажными.

— В следующий раз я буду осторожнее. Ладно? Ты будешь думать: батюшки светы, какой искусный любовник!

Бонни улыбнулась, и лицо ее слегка просветлело. Я знал, что она не красавица, но в ту секунду она показалась мне прекрасной.

— Я начну с позиции кверх ногами, моя голова будет находиться у меня между ног, а хрен будет указывать на восток. А тебе придется скользить по боковым путям.

Она смахнула последнюю слезу кончиком указательного пальца. Такой милый бесплотный жест для такой большой и добродушной девушки.

— Когда ты обнял меня…

— Договаривай.

— А что, если ты на самом деле нехороший человек?

— Но я ведь не нехороший. Я потрясающий. Давай поговорим о чем-нибудь другом. У тебя глаза серо-голубые или голубо-серые.

— Пожалуйста. Я серьезно.

Я перевернул подушку на другую сторону, чтобы она была похолоднее.

— Ну что же, если серьезно, может, прежде чем приглашать незнакомцев в дом, нужно как следует подумать.

Я еще не успел договорить, как понял, как это меня раздражало. Злило. Черт побери, она так легкомысленно себя вела. Я вовсе не хотел, чтобы она, чужая мне баба, подходила ко мне и прикасалась ко мне. Заигрывала со мной. В месте, где полно было народу, господи ты боже мой. Вот она какая, высокая, искренняя и славная, и умеет делать приманки-мухи для рыбалки: замечательная баба. Но вместо того, чтобы ограничиться тривиальным поцелуем в баре, ее улыбка сделала со мной что-то невероятное, нас притиснули друг к другу, и она тут же схватила меня за яйца и погладила между ног, и руки у нее были еще холодными после кружки пива, которую она держала перед этим.

— Ты же ни черта про меня не знала, когда говорила: «Пойдем отсюда».

Но Бонни не склонна была чувствовать себя виноватой. Она не стала обижаться и говорить мне, так ты, мол, думаешь, что я просто шлюха? А я, возможно, этого от нее ожидал.

— Я подумала, ты лучше.

— Слушай, я не о морали говорю. Я рассуждаю как коп, насмотревшийся на милых девушек, которые пострадали от излишней доверчивости.

— Я сама могу о себе позаботиться.

— Да, ты сильная. Женщина с гор, да? И если человек, с которым знакомишься в баре, начнет вести себя странно, ты просто применишь один из дерьмовых приемов самообороны, о которых прочитала в женском журнале. Я тебе, сестричка, вот что скажу. Ты не успеешь даже вцепиться ему ногтями в глаза или треснуть коленкой по яйцам, как он тебя изнасилует, а потом убьет.

— Я неплохо разбираюсь в людях.

— Ты думаешь, что все эти милые девушки, которых уже нет в живых, знакомясь в парнями, думали себе: «Э-э, да этот парень психопат, но у него такая славная ямочка на подбородке». Черта с два — они думали: «Я неплохо разбираюсь в людях».

С минуту она молчала. Потом почесала бровь и сказала:

— Ты случайно не умираешь с голода?

— Угу, уже начинаю.

— Как насчет яичницы? Омлет и тост?

Пока она пошла вниз готовить, я быстренько принял душ. Я оделся, но спустился в кухню босиком. Сидя в кухне и наблюдая, как она в халате взбивает омлет, я почувствовал себя очень уютно и подумал: вот так, должно быть, чувствуют себя женатые мужики. Но странное дело: эта домашняя особа со взбивалкой в руках не имела никакого отношения к той темпераментной бабе, которую я недавно трахал на втором этаже. Она обернулась, и я увидел, что рот у нее опух от поцелуев.

Бонни вручила мне бело-голубую тарелку с омлетом и тостом, намазанным маслом и нарезанным на треугольники. Я подошел к холодильнику и вытащил оттуда пару банок ее паршивого безалкогольного пива. Помню, как мы сидели на кухне и разговаривали в течение часа, а может, и дольше, но совершенно не помню, о чем.

Потом, по-моему, я размышлял о том, что Бонни обладает природной грацией. Физической грацией, как у прирожденных спортсменов. У нее уверенная походка, она прямо держит спину и очень легко двигается. А еще у нее есть чувство такта. Она чувствует, когда можно придуриваться, а когда быть серьезной, когда заговорить, а когда заткнуться.

И сексуальная грация. Ей нравилось заниматься любовью. Со мной. И каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое движение — все было ей желанно. Она не выставляли себя напоказ, не выпячивала задницу от восхищения, даже когда действительно испытывала таковое, не хватала себя за сиськи, как будто это были военные трофеи в эротической схватке. Она вела себя естественно. Грациозно. Без понта.

Должно быть, мы слишком устали, чтобы снова трахаться, поэтому мы просто занялись любовью. Потом я лег на спину, уставился на балки в потолке, и подумал: я больше чем удовлетворил ее. Я для нее стал чем-то важным в жизни.

— Можно, я посплю? — спросила она.

— Конечно.

— Я надеюсь, ты останешься до утра.

— Конечно, останусь.

Я даже разозлился. Неужели она подумала, что я приймак на одну ночь, который в три часа ночи крадется к выходу — и тикать.

— Не сердись, — сказала она. — Это не из-за тебя, а из-за меня. Это я нуждаюсь в доказательствах, чтобы быть хоть немного уверенней.

— Будь уверена, — прошептал я.

Около трех часов ночи я проснулся. Она крепко спала.

— Бонни.

Ее голова лежала у меня на руке. Я почувствовал, как затрепетали ее ресницы, когда она открыла глаза.

— Привет.

— Привет. Слушай, — сказал я. — Я хочу тебе что-то сказать.

— Что?

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Потом она спросила: — А мы часом не староваты для этого?

— Нет. Спи.

Я проснулся в шесть тридцать. Она сварила мне кофе. Я снова сказал ей, что люблю ее. Пообещал позвонить с работы или, если не получится оттуда — когда освобожусь.

Я сел в свой «ягуар». Он всю ночь простоял открытым, и обивка сидений была влажной. Я покатил домой, промокший, усталый, но переполненный чувством, которое, думаю, люди называют счастьем.

Я вошел в дом. Зевнул. Подумал, как хорошо было бы снова оказаться в постели в объятиях Бонни. Ужасно усталый. Мне нужна была встряска. Я сделал двойной скрудрайвер [34]. Выпил его, сделал еще один. Позвонил на работу и покашлял. Сказал, что у меня какой-то вирус. Высокая температура. Рэй Карбоун сказал: — Голос у тебя тот еще. — Ага, — сказал я. — Чувствую себя премерзко.

Пять дней я пил без продыха. К концу запоя Бонни превратилась в смутное и неприятное воспоминание.