Разрушенные клятвы - Катарина Маура

— Я никогда туда не пойду, — выпаливает она. — Этот хренов мешок с дерьмом издевался над тобой годами. Ни за что не стану одной из пчелок, которые вкалывают на его семейный бизнес и набивают ему карманы еще сильнее.

Я изо всех сил стараюсь сохранить серьезное выражение лица, но ничего не выходит — из меня вырывается смех.

— Мешок с дерьмом? Ты вроде как только что говорила, что я должна использовать все, что знаю о Зейне, себе во благо, что наши умы так синхронизированы, что мы могли бы решить проблему мирового голода, если бы работали вместе?

Она виновато смотрит на меня и проводит рукой по своим длинным светлым волосам.

— Ну… да, пофиг.

Я качаю головой, подавляя усмешку, и делаю серьезное лицо.

— Я серьезно, Лил. Не хочу этого признавать, но они лучшие. Их обучающая программа жесткая, но при этом туда не требуется опыт работы. И мы всегда хотели понять, что именно дает Windsor Hotels то преимущество, которого не хватает Harrison Developments. Это шанс выяснить. Все, что ты узнаешь, ты принесешь с собой, когда через пару лет присоединишься ко мне.

Она выглядит неубежденной, но, к счастью, уже не выражает такого отвращения, как раньше.

— Просто подай заявку, — тихо говорю я. — Компания настолько огромная, что ты, возможно, никогда с ним не пересечешься. А главное, когда еще у нас будет шанс изучить Windsor Hotels изнутри?

Лили прищуривается, но ее ухмылка становится такой же коварной, как у меня.

— Селеста Харрисон, ты намекаешь, что хочешь сделать из меня своего шпиона?

Я пожимаю плечами.

— Я всего лишь предлагаю следовать твоему же совету. Это неприятная ситуация, но мы можем превратить ее в возможность.

Она выдыхает и качает головой.

— Меня уже отшили восемь компаний за последние несколько недель. Windsor Hotels тоже откажет, даже если я подам заявку.

— Не откажет.

Если для этого придется заключить сделку с дьяволом — что ж, значит, так тому и быть.

Глава 5

Селеста

Мое тело напряжено от нервов, когда я захожу на встречу по приобретению, к которой готовилась неделями, и вижу, что Зейн ведет себя дружелюбно с Джонатаном Кавалье, нынешним владельцем гостиницы, которую мы оба пытаемся приобрести.

Оба мужчины поднимают головы, и мягкая улыбка, которую Зейн мне бросает, только сильнее подтачивает мою уверенность. Я вижу это в их позах — я проиграла, еще даже не начав свою презентацию. Только потому, что он Виндзор.

Глубоко укоренившаяся обида разворачивается в моем животе, несмотря на все мои попытки сдержать ее. Почему именно эта сделка его заинтересовала? Bellevue недостаточно большой, чтобы быть в его поле зрения, и, конечно, у него есть проекты с более высокой рентабельностью инвестиций?

— Селеста, — произносит Зейн, вставая.

Он обходит стол и отодвигает для меня стул. Я поднимаю бровь, и его ухмылка становится дерзкой, вызывающей. Это настоящий Зейн — тот, которого я знаю. Развернувшись спиной к Джонатану, он дает мне это понять без слов. Его взгляд медленно скользит по моему телу, но я лишь прищуриваюсь, отказываясь подыгрывать. Вместо этого изображаю вежливую улыбку и протягиваю руку Кавалье, который все еще сосредоточен исключительно на Зейне. Как я могу соперничать с таким откровенным восхищением?

— Мисс Харрисон, — дружелюбно приветствует он. — Мистер Виндзор рассказывал мне о вас только хорошее. Судя по всему, мой отель окажется в надежных руках, вне зависимости от моего выбора.

— Именно так, — соглашаюсь я, и это чистая правда.

Мне может не нравиться Зейн, но он выдающийся, а главное — честный бизнесмен. В отличие от многих крупных фирм, он никогда не покупал отель, чтобы разрушить его историю и заменить чем-то ультрасовременным. Вот почему конкурировать с ним сейчас труднее, чем когда-либо. Как человека я его ненавижу. Как отельера — уважаю.

— Давайте начнем с мистера Виндзора, — объявляет Джонатан, усаживаясь обратно, и я едва сдерживаю удивление.

Похоже, он уже отмел все остальные предложения, оставив нас двоих. Экстравагантный человек, как я и слышала. Вместо традиционных индивидуальных встреч он настоял на одном общем заседании для финалистов. Нестандартный подход, но я понимаю его логику. Такое обсуждение выгодно прежде всего его видению.

Зейн выходит к проектору, и его выражение лица становится тем самым, каким я его помню каждый раз перед экзаменом в школе. Тогда я бы себе не призналась, но когда он выглядел так… у меня всегда замирало сердце. И оно до сих пор замирает.

Есть что-то в этом моменте — в том, как от развязного острослова не остается и следа, и передо мной оказывается настоящий он.

— История этого отеля — его самая ценная составляющая, и я защищу ее любой ценой, — начинает Зейн, и я невольно наклоняюсь вперед, любопытствуя, как он собирается это сделать.

Он переключает слайд — на экране появляется отреставрированная версия отеля, вернувшая его к былому викторианскому великолепию. Точно так же, как представляла его я. Мое сердце уходит в пятки. Мы пришли к одной и той же концепции. Только у него есть бюджет, чтобы ее реализовать.

Раздражение нарастает, и я сжимаю челюсти, наблюдая, как он озвучивает план, с которым я не могу конкурировать. Зейн машинально поправляет галстук между слайдами, и мой взгляд сам собой скользит вниз, по его телу. Этот темно-синий костюм тройка подчеркивает его широкие плечи, сильное телосложение… На одно греховное мгновение я вспоминаю, как он ощущался рядом, когда мы танцевали.

Щеки вспыхивают, и я отворачиваюсь, но мысли уже несутся вихрем. Как он целовал меня, когда нам было восемнадцать, вгрызаясь зубами в мою нижнюю губу… Как раздвигал мои ноги, облизывал губы, едва сдерживая жажду попробовать меня на вкус… Почему-то мне кажется, что эта ночь поблекла бы на фоне того, что могло бы быть сейчас. Я ненавижу этого мужчину. Но я знаю, что он умеет делать с этим телом.

Зейн ловит мой взгляд, и его пронзительные глаза удерживают меня в плену.

— Я буду относиться к ней с любовью и уважением, которого она заслуживает, — заключает он. — Этот отель должен остаться бутик-гостиницей, местом, где празднуется любовь и создаются драгоценные воспоминания. Видение, которое у вас было, — это именно то, что я сохраню.

Джонатан выглядит глубоко тронутым, и я его не виню. Зейн источает искренность и неподкупность. Единственное исключение — я. Я единственная, кому он этого никогда не демонстрировал.