Джудит Росснер - Стремглав к обрыву

– Давай, пиши.

Он принес мой бокал и ждал, пока я домою посуду.

– О чем бы нам поговорить, Мамочка? – спросил он, когда я села за стол напротив него.

– Говори о чем хочешь.

– Боюсь тебя утомить.

– Предпочитаю утомляться от чужой болтовни, а не от собственной.

– Так-так, с чего бы начать? Как я дошел до жизни такой – это в двадцать-то восемь лет?..

– Ты выглядишь старше.

– …Перед вами автор неоконченной книги о Дэниеле Вебстере,[13] окончить которую представляется все менее возможным, как бы ни стремился к этому автор, ставший объектом матримониальных намерений симпатичной восемнадцатилетней наследницы…

– Что ты мелешь?

– О, у малышки большие планы. Ей так хочется меня захомутать, что она готова узаконить наши отношения.

– Ты не посмеешь. – Я тут же поняла, как нелепо это звучит.

– Черт меня знает, – вздохнул он, – я ведь не совсем равнодушен к малышке. И к ее денежкам. Не говоря уж о ее прелестной мачехе, к которой я совсем не равнодушен.

– Слушай, смени пластинку.

– Да я только хотел…

– Знаю, чего ты хотел. Давай о чем-нибудь другом. Расскажи-ка мне о своей жизни. – Я мило улыбнулась. – О своих надеждах и разочарованиях. Почему ты насквозь прогнил в столь нежном возрасте.

– Один-ноль в твою пользу, малышка, – скривился он.

– Ты запутался. Я не Малышка, я Мамочка.

– Ну да. – Он отъехал со стулом к стене и закинул руки за голову. – Ладно. В истории наше спасение. Итак. Я родился в Миннесоте, вырос в Сан-Диего и Лос-Анджелесе, переехал на Восток, когда мой папаша получил наконец место в Вассаре. Это было в сорок втором, тогда же мне исполнилось восемнадцать и я на три года стал солдатом дяди Сэма. Моя почтенная матушка не сразу поехала с отцом и еще два года жила в Лос-Анджелесе. Старушка «С уважением, Сара» почему-то боялась, что на Востоке не найдется охотников на то дерьмо, которым она зарабатывала на жизнь.

– С уважением, Сара? Он коротко рассмеялся:

– Я понял, в чем твоя беда, Мамочка. Ты не читаешь дамских журналов. Черт, а еще хочешь стать настоящей леди. Сара ведет отдел советов для дам. Учит их воспитывать детей.

– Ну да?

– Зря удивляешься. Хотя, конечно, трудно поверить, глядя на ее отпрыска. А ведь влезла она в это дело из-за нас. Честное слово. Она еще в Миннесоте поняла, что она плохая мать и никудышная хозяйка. И пошла работать в немецкую газету, принялась поучать всех остальных хаусфрау, как правильно вести хозяйство и воспитывать детей. «Муттер Хенне». То есть Матушка Наседка. Можешь себе представить, что это за бодяга. «Либе Муттер Хенне! Киндер всю жизнь спал в одна комната, а теперь девочки надо отдельная, и они говорит, чтоб мальчишки убирался в другая; но тогда поросята ночевать на улице, а там холодно, и от этого получаться плохой колбаса». «Милые мамаши! Возьмите несколько фруктовых корзин по числу киндер. Накройте каждую куском красивой клеенки, лучше разного цвета, и напишите на ней имя киндера. Объясните, что теперь у каждого есть маленькая отдельная комнатка, где можно спрятать от других самые ценные вещи. И пусть никто не сует носик в чужую корзинку – каждый должен знать, что у него есть право на частную жизнь. Это так важно для правильного развития личности! Ваша любящая Матушка Наседка».

Когда мы переехали в Сан-Диего, она перекинулась на английский и стала писать для разных газетенок Южной Калифорнии – «С уважением, Сара». Поумнела. Перестала рыться в отцовских книгах по социологии и целиком положилась на свой жизненный опыт. «Дорогая Мать-одиночка! Пусть бабушка убирается туда, откуда приехала, если не хочет смотреть за детьми», и тому подобное. – Он подтащил стул к столу и отхлебнул из бокала: – О чем это я? Да, так вот, после учебки три года прослужил в разведке. О причинах умолчу: все равно не поймешь. В сорок пятом демобилизовался с благодарностью от командования, чем несказанно удивил Сару и остальных придурков; пару лет бездельничал, болтался по стране, чем никого не удивил; осенью сорок седьмого поступил в Йелль,[14] в пятидесятом окончил… тебе еще не надоело?

Я пожала плечами.

– Ты неподражаема. Истинная женщина. Всю жизнь такую искал.

– Я устала. Мне что, восхищаться твоими россказнями и умолять, чтоб не закрывал рот до утра?

– Ну нет, это не твое амплуа. Я не хочу, чтобы ради меня ты выходила из роли. Оставайся самой собой – милой и ласковой.

Я выключила воду, вытерла руки и вышла из дома на лужайку. Вдохнула холодный свежий воздух. Услышала, что он вышел следом, и пошла по лужайке к дороге. Дойдя до нее, направилась вниз, туда, где дорога огибала озеро. Через минуту он меня догнал.

– Я чувствую себя дантистом, который вбурился в зуб и думает, что пациенту не больно, а тот вдруг выпрыгивает из кресла.

– Ты мало похож на дантиста, – ответила я и в темноте улыбнулась своим воспоминаниям.

Руфь: Я замерзла, как мороженое в холодильнике.

Дэвид: Точно, даже позеленела, как фисташковое.

Руфь: Я чувствую себя старой развалиной.

Дэвид: Ну что ты! Для своего возраста ты неплохо сохранилась.

Руфь: Моя жизнь – просто кино.

Дэвид: М-да… на кинозвезду ты вроде не тянешь.

– Сам знаю. От меня не пахнет эфиром.

Мы молча шли по дороге. Ярко светила луна, и в ее свете ровная гладь озера была еще красивее, чем днем. Спать уже не хотелось. Краузе не мог долго молчать.

– Давно ли вы замужем, миссис Штамм?

– Месяцев семь-восемь. С конца октября.

– А-а! Ну тогда все понятно, – негромко заметил он.

– Что тебе понятно? Лучше прикусил бы свой поганый язык! – сказала я и сама на себя разозлилась. Как я могла забыть, что в конце октября Хэллоуин![15]

– Я не хотел никого обидеть.

– Ну да, просто пошутил.

– По крайней мере, не тебя.

– Если это намек на моего мужа, обойдусь без твоей помощи. Если понадобится – обижу сама.

– Зачем мне его обижать? Но что делать? Жена у него больно аппетитная. Он славный малый, не дурак. Меня принял намного лучше, чем заслуживаю. Простоват немножко, но с мужчинами это бывает. Опять же это не повод для упрека. Если подумать головой.

– А ты только этим и занимаешься.

– Нет. Всего раз в неделю.

Мы приближались к дому Лойбов. На крыльце никого не было, но я предпочла не рисковать и повернула назад.

– Эй, в чем дело?

– Ни в чем. Домой хочу. Холодно.

Он обнял меня и стал легонько растирать плечо, согревая. Я понимала, что должна отстраниться, но было так приятно. К тому же я в самом деле замерзла.

– Ты все лето будешь здесь? – спросил он.

– Наверно.