На грани фола (СИ) - Настя Орлова

вымещает злость на тех, кто слабее. Человеком, который не приемлет границ и не знает слова нет.

— Гром, я…

— На хуй, Саня. Я просто устал. К Лике подходить не смей. — Потемневший взгляд, залом брови, напряженные желваки — все выдает его внутреннее напряжение. — Услышу — пожалеешь. Думаю, ты понимаешь, что я знаю вещи, которые ты рассказывать миру вряд ли захочешь.

— Блять, брат… — Быков будто в миг трезвеет, глаза бегают от Арса к Русу, цепляются за макушку дрожащей Лики за их спинами.

— Не брат, — безапелляционно говорит Арсений. — Больше нет. Со своим дерьмом теперь разбирайся сам. Но я тебе очень рекомендую — запишись к специалистам. С башкой у тебя явно не все в порядке. Мы уходим.

Арсений и Руслан переглядываются. Вижу, как между ними происходит молчаливый диалог. В конце концов, Платонов кивает. Игнорируя оседающего на пол по стене Быкова, обнимает за плечи Лику и уводит ее прочь из бара.

Скандал, который мог разразиться, оседает вокруг неприятным перешептыванием, но я забываю обо всем, как только ощущаю теплую ладонь Арсения — он переплетает наши пальцы. На друга, к которому теперь смело можно добавлять приставку «бывший», тоже не смотрит.

— Мне жаль, — говорю я тихо, когда мы выходим на улицу, и невольно жмусь к Громову сильнее, чтобы согреть, поддержать, чтобы впитать в себя его боль. Ради него я готова, кажется, на все.

Арсений крепче прижимает меня к себе, тычется носом в макушку и тянет мой запах. Я знаю — это его успокаивает. И заводит. Когда я после душа при нем намазалась тем самым кремом с корицей, он едва не сошел с ума. Гонялся за мной по всей квартире.

— А мне не жаль, Вик. Ничего не жаль, — выплевывает он еще со злостью, но я уверена, что скоро он возьмет себя в руки. — Если бы не он — мы с тобой могли и не пересечься орбитами. А сейчас… Сейчас ему просто пришло время разбираться со своим дерьмом самостоятельно. Он большой мальчик, справится. А нет — так ему папа поможет.

Арсений останавливает взмахом руки проезжающее мимо такси, тянет меня за собой в тепло автомобильного салона, а там, стоит машине тронутся, нежно, горячо и пронзительно медленно целует меня, лаская языком губы и небо.

— И что теперь? — выдыхаю я, смущаясь от покашливания таксиста.

— Да вся жизнь у нас впереди теперь, Булочка. Поехали собирать тебе чемоданы и потом к твоим родителям. А у твоего бати и правда дальний прицел?

Эпилог

Тори

— Может, все же не надо? — кусая губу и бесконечно сомневаясь в том, что мы собираемся сделать, робко шепчу я Арсению.

— Надо, Булочка, надо, — говорит он и подталкивает меня в обход невообразимо длинной очереди к специальному проходу для обладателей экспресс-карт.

Громов прикладывает пропуск, раздается писк, и турникет подсвечивается зеленым. Можно идти, но ноги не идут. Боже, ну зачем я согласилась вообще? Это ведь даже со стороны выглядело смертоубийством, а теперь… да у меня зубы сводит от страха, в чем смысл?

— Давай прокатимся еще раз на тех чашках из «Красавицы и чудовища»? Я обещаю раскрутить тебя так, что ты испугаешься, — тараторю быстро в шаге от кабинок, похожих на капсулы смерти.

— Меня скорее стошнит, малыш. Давай, — он кивает мне за спину, — сажай свою потрясающую задницу в «Феррари» и погнали.

Я почти икаю от волнения, но Громов меня все равно веселит. Прошло больше полугода, а он никак не забудет мою маленькую месть с его рефератом.

— Ты мне всю жизнь это припоминать будешь?

— Ага, до конца. Твоих. Дней. Как раз недолго осталось, — шипит он, издеваясь надо мной и фиксируя на мне удерживающие крепления намертво, но все равно кажется, что недостаточно крепко.

— Ты сволочь, Громов, я тебе этого не прощу.

У меня начинает дрожать губа, а он ловит мой подбородок пальцами и вскидывает брови.

— Мы ведь оба знаем, как ты боишься новых ощущений, — намекает на наши эксперименты в постели. — Но, по-моему, я уже доказал тебе, что мне можно доверять. Обещаю. По итогу тебе ооочень понравится. — Он подмигивает и коротко целует, не позволив распробовать его вкус. — Как всегда, попросишь еще.

— Ни за что, — отрезаю я.

— Где-то я это уже слышал.

В любой другой ситуации я бы продолжила спорить с Арсением, наши споры — это вообще мое любимое занятие. Мы можем спорить с ним до посинения по любому поводу: кто поет песню, какого цвета пиджак был на Бонде в последнем фильме, в какую следующую страну мы поедем. Итог один — все заканчивается жаркими поцелуями или даже больше. Намного больше. Боже, да с Арсением огромную часть моей жизни стал занимать секс, разговоры о сексе и прелюдия к нему. И мне это нравится. Предвкушение близости за бокалом сангрии на берегу Средиземного моря уже похоже на легкую эйфорию.

Которая тотчас развеивается, когда кабинка выезжает на свет, и мне по глазам бьют лучи яркого солнца. Я слепну на мгновение, моргаю быстро-быстро, а потом… Бог мой, а потом я вижу крошечных людей внизу и осознаю, насколько высоко мы забрались. Да это даже не чертовы американские горки! Это какой-то вертикальный предел, блин! Даже со стороны он выглядел безумно, казалось, этому аттракциону не знакомы законы гравитации! Когда мы стояли внизу, посреди «Феррари-парка», которым славится «Порт Авентура» (испанский Диснейленд), я с трудом верила, что эта штука не оторвется от рельсов и не улетит в чертов космос, а сейчас…

— Сень, Арсений! Громов, блин! — я судорожно ищу его руку уже на грани истерики.

— Я здесь. Дыши, Булочка.

Он крепко сжимает мою ладонь, но я не чувствую облегчения.

— Сень, мы умрем. Говорю тебе точно! Это как в «Пункте назначения»!

— Сплюнь ты, дурочка, все будет зашибись.

— Арсений, я тебя люблю, — бормочу без остановки.

— Я тебя тоже, — успокаивает, но мне не успокаивается.

— Просто хочу, чтобы ты знал. Очень люблю. Больше всего на счете. И если мы разобьемся…

— Не разобьемся.

— Я вчера не кончила, — спросите меня, зачем я это говорю, не скажу.

— О как.

— Да, прости, я не знаю, что пошло не так, но мне было очень хорошо, а когда ты спросил… я… я растерялась и…

Скрип рельс пугает меня, и я, вскрикнув, зажмуриваюсь.

— Прости меня, не знаю, зачем это говорю. Мне кажется, мы умрем, и я не хочу тебе врать…

— С этой информацией я буду умирать в муках.

Я не могу повернуть голову, но точно знаю, что Громов