Елена Купцова - Смерти нет

— Вы так просто спросили, отец, — прошептала Марго. — Я могу так же просто и ответить?

— Говори, дочь моя.

— Мне надо как можно скорее покинуть эту страну. Не спрашивайте почему, я не смогу ответить. Но знайте, что я не совершила никакого преступления. Я попала в лабиринт зла и не знаю, как из него выбраться.

— Я верю тебе. Ты правильно нашла дорогу. Сам Господь привел тебя сюда. Завтра группа паломников отправляется в Ченстохову в церковь Девы Марии. Это на севере, в Польше. Ты сможешь присоединиться к ним. Спросишь отца Тадеуша, скажешь, что от меня.

— Как ваше имя?

— Отец БогумилМарго прижалась губами к руке священника, почувствовала его теплую руку на своей голове.

— Да благословит тебя Господь, дочь моя.

Марго толком не помнила, как дождалась отъезда. Отец Богумил поднял служанку. Та отвела ее какими-то бесконечными коридорами не то в каморку, не то в келью, где наскоро постелила ей на каком-то топчане. Марго было все равно, она уже ничего не чувствовала и провалилась в сон, как в пропасть.

Разбудила ее все та же служанка, когда в окна еще еле сочился серый предутренний свет. Принесла умыться, дала ломоть хлеба и стакан молока. Все эти простые вещи почему-то несказанно тронули Марго. Она уже была паломницей, простой и смиренной. Ее жизнь была отныне подчинена совсем другим законам. Ей было тепло от мысли, что ничего не нужно решать, ни о чем не надо думать. Можно просто мерно покачиваться в вагоне поезда, который несет ее на север поклониться святым местам.

— Собралась в паломничество перед родами? — спросила ее соседка по вагону, пожилая женщина с суровым, изборожденным морщинами лицом. Ее иструженные руки были похожи на узловатые корни дерева. — Правильно. Богородица поможет.

— У вас есть дети? — спросила Марго по-немецки.

Она почти все понимала по-чешски, слава Богу, родственный славянский язык, ласковый и певучий. А вот говорить ей пока легче было на немецком, тем более что в Чехии все его знали.

— Уже внуки. Бог не обидел. А ты немка?

— Нет, русская.

— Понимаю. Здесь сейчас много русских. Несет их по свету, как осенние листья. Много горя у людей, много горя. Вот ты скажи, почему уехала?

— Я осталась совсем одна. Все, кого я любила, умерли. Моя Родина стала совсем другой, я не узнаю ее. Теперь мне все равно, где жить.

— Э-э, не говори так. Как же ты одна, если ребенка в себе носишь? Не может быть все равно, где ребенка растить.

— Везде есть жизнь, — заметила Марго.

— Тоже правда, — согласилась женщина. — Жизнь везде, где Бог. Но у каждого свое место. Ты себя послушай, может, поймешь, где твое.

Марго поудобнее устроилась на жестком сиденье и закрыла глаза. Под мерный стук колес так хорошо думается. «Дадам-дадам, дадам-дадам… Я песчинка в жерновах вечности. Куда меня принесет, к какому берегу прибьет — Бог весть. К какому берегу, берегу… Дадам-дадам, дадам-дадам…»

— Моя любимая сестра Нелли вышла замуж за англичанина, Дика Уорли. — Володя улыбнулся ей так, как только он умел улыбаться. Марго протянула руку и почувствовала нежное и крепкое пожатие его руки. — Как же я был зол, когда впервые узнал об этом! Готов был рвать и метать! И все почему? — Он весело, заразительно расхохотался. — Он, видите ли, из простых. Сын бакалейщика или что-то в этом роде. Селф-мейд мен, как говорят англичане. Всего в жизни добился сам. Как же меня тогда скрутила моя голубая кровь! Вспомнить противно. А он оказался чудесным парнем. Только жаль, что увез Нелли в Лондон… нет, не то. Не жаль, что увез, жаль, что нас отрезало от мира. Может быть, вы никогда и не познакомитесь, а за это я все отдам… Дадам-дадам, дадам-дадам…

Поезд тряхнуло, и Марго проснулась. Проснулась со счастливой улыбкой на губах.

Володя… Совсем-совсем живой и улыбался ей. За окном мелькали голые поля. Всего лишь сон. Всего лишь! Хоть бы почаще снились такие сны. Тогда вообще не хотелось бы просыпаться. Он что-то говорил. Что же? Марго наморщила лоб. Нелли. Дик Уорли. Лондон.

Она резко выпрямилась на своем сиденье. Сна ни в одном глазу. Вот оно, решение. Ей надо попытаться попасть в Лондон и разыскать Нелли. Теперь это для нее единственная родная душа.

Найти отца Тадеуша не составило никакого труда. Его в Ченстохове знал и стар и млад. Это был совсем еще молодой человек с горящими карими глазами под высоким лбом интеллектуала. Бледное, в зелень, лицо и по контрасту яркий, лихорадочный румянец на щеках предполагал болезнь, от которой умерло немало людей и немало еще умрет. Туберкулез, а иначе говоря, злая чахотка терзала его хилую грудь, не оставляя надежды ни на кого, кроме Бога. Но энергии его хватило бы на троих, как будто молодой священник боялся чего-то не успеть. Он все время был на людях, служил в храме, руководил местной богадельней и приютом для неимущих, собирал пожертвования для бедных и больных. Никто не умел так ловко растрясать денежные мешки, как он. При этом сам жил аскетом, трудно было даже с уверенностью сказать, спит ли он вообще. В его сутках было как минимум двадцать шесть часов, а то и больше.

Марго улучила минутку, когда около него никого не было, и подошла.

— Отец Тадеуш, — произнесла она. — Я приехала с паломниками из Праги. Отец Богумил помог мне добраться сюда и сказал, что я могу обратиться к вам за помощью.

— Говорите, дочь моя. — Он ободряюще улыбнулся ей.

— Я — русская, из Москвы. Бегу от большевиков. У меня есть родственники в Лондоне. Единственные. Больше никого не осталось. Но у меня совсем нет денег, и я…

Марго развела руками, как бы говоря: «Вот она я, полюбуйтесь. Куда мне такой пузатой?»

— Я подумаю, как помочь вам. А пока ступайте в приют при церкви. Там сегодня принимает доктор Тышкевич, скажете, что от меня. Он вас осмотрит и определит на ночлег: Заодно и пообедаете. Вам нужно сейчас очень заботиться 6 себе. Ну же, идите с Богом. Я вас найду.

Доктор Тышкевич оказался старым ворчуном, в ворчании которого, впрочем, не было ничего обидного или раздражающего. Типичный уездный врач, который спец по всем болезням и которого ничем не удивишь, так много он повидал всякого на своем веку.

— Ну вот, еще одна авантюристка на мою голову, — зудел он, прикладываясь ухом к деревянной трубке, упертой в живот Марго. — М-да, тоны сердца хорошие, ничего не скажешь. Удумала рожать, а у самой ни кола ни двора. Голова твоя где была, а? Хотя что это я, в этих случаях головой не думают. Муж-то твой где?

— Погиб. — Марго что было сил закусила губы, чтобы не разреветься. — Застрелен при попытке к бегству во время этапирования в лагерь на Соловках. Место захоронения — дно Онежского озера. Все.

— М-да-а, сволочная жизнь. Ничего, милая, все перемелется. Как любит говорить отец Тадеуш, жернова Господа мелют мелко. Сроку у тебя недель тридцать уже точно есть, так что родить можешь хоть завтра. Оставайся здесь, я прослежу.