Подарок коллекционера - М. Джеймс

— Я не знаю, — говорю я ему, обхватывая его подбородок рукой. — Потому что я люблю тебя.

— Но…почему?

— На это я тоже не знаю ответа. — Я снова нежно целую его. — Потому что я посмотрела на тебя, и влюбилась. Именно так начинается любовь, помнишь? Поэтому ты не можешь умереть. Я вернулась. Ты понимаешь?

Уголки его рта подергиваются, как будто он пытается улыбнуться, и мне кажется, я вижу едва заметный кивок.

— Я не знаю, могу ли я с этим справиться… — выдавил он сквозь потрескавшиеся губы, его голос невнятный и бредовый. — Я видел тебя…

Я смотрю на него сверху вниз.

— Теперь я здесь, Александр.

— Я видел тебя… Розы. Кровь… — Он кашляет, его тело изгибается, хватая ртом воздух. — Я…отравил тебя. Моя вина….

— Я жива. Я в порядке. Мне нужно ненадолго уехать… мой брат в отеле, но я вернусь. Ты слышишь меня, Александр? Я вернусь. — Я крепко сжимаю его лицо в своих руках, глядя в его прикрытые глаза, в которых виден едва заметный проблеск туманной синевы. — Ты должен быть жив, когда я вернусь, или я…

Его рот снова дергается в слабой попытке улыбнуться, а затем я чувствую, как он обмякает под моими прикосновениями, его снова охватывает жар. Такое чувство, что я разрываю себе сердце, расставаясь с ним. Но я не могу оставить Джорджи на ночь в отеле, одного, не дав знать, где я. Я снова чувствую, что меня разрывает надвое, но я знаю, что я должна делать.

— Я вернусь, — обещаю я ему, и убеждаюсь, что ему удобно, снова обтираю его влажными тряпками, прежде чем встать, чтобы уйти. — Я обещаю.

Кажется невозможным выйти из этой библиотеки и спуститься по лестнице. Каким-то образом я это делаю. Но на этот раз я точно знаю, что оставила здесь частичку своего сердца.

25

НОЭЛЬ

К счастью, успокоить Джорджи не так уж сложно. Я возвращаюсь в гостиничный номер к шквалу вопросов и полупустой бутылке шампанского, которую с благодарностью допиваю, объясняя ему, что моему другу хуже, чем я ожидала. Он воспринимает эту новость с легким разочарованием, смягчаясь, когда я обещаю позволить ему заказать столько еды в номер, сколько он захочет, пока я буду ходить туда и обратно, и что я буду с ним на Рождество. Я беспокойно засыпаю под звуки фарсовой комедии, которую смотрит Джорджи, и мои сны полны разбросанных книг, крови и Александра, горящего у меня под руками.

Утром, отведя Джорджи позавтракать в соседнее кафе с видом на Эйфелеву башню, я собираюсь вернуться к Александру. Я даю ему денег, чтобы он немного побродил по городу, напомнив, что ему шестнадцать, более чем достаточно, чтобы исследовать Париж самостоятельно. На этот раз я беру такси до квартиры Александра, торопясь вернуться, боясь, чтобы его температура не усилилась.

К моему облегчению, хотя не кажется, что ему заметно лучше, но и хуже не стало. Я даю ему еще лекарств и воды, а затем приступаю к трудоемкой уборке квартиры. По крайней мере, это помогает мне отвлечься от наихудших возможных сценариев в промежутках между проверками Александра. Я не чувствую, что должна что-то выбрасывать, но я также не хочу возвращать испорченные картины обратно или переставлять другие вещи на полках, пока не узнаю, что Александр хочет с ними сделать. Вместо этого я упаковываю все это, расставляя только книги обратно на полки и приводя в порядок мебель, убирая осколки стекла и все остальное, что не подлежит ремонту, пока постепенно квартира не начинает выглядеть чистой, но более бесплодной, чем когда-либо прежде.

Я также ставлю рождественскую елку обратно, по большей части без украшений, но мне кажется неправильным не устанавливать ее в канун Рождества. Когда я беру ее в руки, я нахожу что-то засунутое под нее, как будто забытое, маленькую коробочку, завернутую в праздничную бумагу.

Моя грудь сжимается, когда я задаюсь вопросом, что бы это могло быть. Мысль о том, что у Александра может быть подарок для меня, кажется безумной, но я откладываю ее на каминную полку. Если он справится с этим, я спрошу его.

В середине дня я возвращаюсь в отель, чтобы проведать Джорджи, послушать его рассказы о том, как прошел день, и поужинать с ним, а затем снова возвращаюсь ухаживать за Александром. День клонится к вечеру, а температура не спадает, что бы я ни делала, и я, наконец, снова сажусь с ним в шезлонг, держу его за руку и жду неизбежного. Его дыхание кажется поверхностным, кожа бумажной и горячей от лихорадки, и мне интересно, как долго это может продолжаться. Он не выживет, уныло думаю я, мое сердце гулко колотится в груди, и все, что я знаю, это то, что я должна быть с ним, когда придет время. Я не могу оставить его здесь умирать в одиночестве.

Я развела слабый огонь в камине, и он потрескивает, освещая теперь уже чистую библиотеку. Остаток дня я потратила на то, чтобы расставить все книги по местам, почистить мебель и привести ее в порядок, и теперь она выглядит примерно так же, как и раньше. Горько-сладкая ирония в том, что все заканчивается здесь, в моей любимой комнате в квартире, когда мой зверь оставит меня одну в библиотеке и ускользнет туда, куда я не смогу пойти.

Часы над камином бьют, заставляя меня подпрыгнуть, и я, вздрагиваю, понимая, сколько времени прошло. Уже полночь, и моя грудь сжимается, когда я смотрю на Александра, слезы наворачиваются на глаза и медленно стекают по щекам.

— Счастливого Рождества, — тихо говорю я. Где-то снаружи я слышу, как на улице поют колядующие, и снова начинает падать снег. — Ты просил прощения, — шепчу я, проводя пальцами по его коже. — Я прощаю тебя, Александр. Я прощаю тебя за все ошибки, которые ты совершил, за те, что ты совершил со мной, и за те, за которые ты не можешь простить себя. Тебе нужен был кто-то, кто любил бы тебя таким, какой ты есть, все твои сломанные части, монстра и человека. Я бы хотела… — Мой голос срывается, когда я наклоняюсь ближе к нему, обхватываю его лицо руками и сажусь на край шезлонга, желая быть к нему как можно ближе. — Хотела бы я сделать это для тебя. Хотела бы я, чтобы ты показал мне, кем ты был, прежде чем окончательно развалился на части. Может быть, тогда мы смогли бы собрать их обратно.

Я осторожно наклоняюсь, касаясь своими губами его губ. Они горячие и сухие на моих, и я ощущаю соль своих слез, мое сердце разрывается от горя, когда я целую его