Эмилия Кинг - Чисто английские вечера

– А как вас зовут, мисс Томпсон?

– Эмили, очень обычное имя.

– Серьезное имя. Мне нравится.

– И мне тоже. Его моя мать выбрала.

– Эмили, вы собираетесь всю жизнь оставаться в услужении?

– Ну, если достичь положения, как у мистера Стоуна, например…

– Но мы говорим о вас, мисс Эмили, а не о мистере Стоуне. Вдруг кто-нибудь попросил бы вас переехать на побережье. И работать там в небольшой гостинице…

– Не знаю. Это, знаете ли, теоретический вопрос, мистер Бенсон.

– Стив.

Бенсон уже совершенно пришел в себя. Свежий влажный воздух остудил его горячность, происходящую больше от пива. Они стояли по разные стороны велосипеда и держали его обеими руками. Рука Стивена сделала мягкое движение и накрыла руку Эмили. Она не отдернула свою руку, но и никак не выказала отношения к его инициативе.

– А если это не теоретический вопрос?

– Вообще, меня зовут Эмми. Эмми – меня так давно уже никто не называл.

– Хорошо, Эмми, а как насчет моего вопроса?

– Я была бы согласна, если бы подобное предложение поступило на самом деле.

Стивен легонько потянул на себя велосипед и, поскольку Эмми держалась за руль и седло, а рука на седле была накрыта ладонью Стива, то она покачнулась вслед за велосипедом в его сторону. Бенсон ловко поймал это движение и, немного нагнувшись, поцеловал ее каким-то ровным, спокойным поцелуем.

Эмми не отнимала губ, как бы ожидая реакции своей души. Но реакции не последовало. Сердце билось ровно и безмятежно. Стивен медленно отклонился и вопросительно посмотрел на нее.

На ратуше часы пробили десять.

– Мне пора, Стив, – негромко сказала Эмми.

Она поправила звонок, стряхнула с плаща капли дождя и, пройдя несколько шагов, легко села в седло.

Бенсон стоял у края тротуара не замечая, что в двух шагах от этого места есть навес и там можно было бы прекрасно укрыться от дождя.

Камин в буфетной, распространял тепло и запах смолистых поленьев. Лорд Гроули полулежал на покатой кушетке с томиком Вольтера. В последнее время он все чаще прибегал к сентенциям саркастичного француза. Его ирония, неожиданные гиперболы и свежие яркие сравнения так подавали мысль, – с такой неожиданной точки зрения, что сэр Джеймс во время чтения, бывало, вздыхал, завидуя живости ума великого человека.

Питер Стоун подкатил к кушетке лорда высокий сервировочный столик, на верхней крышке которого компактно размещался скромный ужин.

– Ах, это вы, Стоун? – оторвался от книги хозяин, не изменив позы.

– Да, милорд, ужин.

– Который час, Стоун?

– Без двадцати минут девять, сэр. У нас все готово.

– Хорошо, я скоро пойду одеваться к приему.

– Что-нибудь еще, милорд?

– Что?.. А, Стоун… Нет, нет… Нет, благодарю, Стоун.

Сэр Джеймс заметно постарел. События последних десяти-пятнадцати лет сильно отразились на его внешнем облике. Нет, он не потерял царственной осанки, острого ума искушенного полемиста и светского лоска на по-прежнему многолюдных и пышных приемах. Но что-то неуловимое ушло. Похоже было, что лорд Гроули не вполне доволен финальной частью своей жизни и эта мысль его все более беспокоит. Наверное, многие в конце жизни пытаются подвести итоги. Вот тут-то и поджидает людей честных и требовательных к себе несоответствие дебета и кредита. То пресловутое сальдо, которое зачастую бывает не в пользу хозяина жизни и судьбы.

Стоун шел через парадный вестибюль, направляясь в ту половину дома, где прислуга хлопотала вокруг огромного стола. У парадной двери снаружи послышалась какая-то возня, затем шорохи и стук медного молотка на шарнире. Стоун коротко взглянул в боковое окошко, позволяющее видеть того, кто стоял перед дверью, и поспешно подошел к щеколде.

Тяжелая входная дверь мягко пошла внутрь вестибюля и в проем торопливо вошли два молодых человека. За спиной у них не на шутку разбушевалась стихия. Шум дождя, шелест могучих крон, журчание ручьев и перекрывающий все это оглушительный гром сопровождали появление посетителей. С плащей и шляп вновь прибывших ручьями лилась вода, собиравшаяся на узорном каменном полу вестибюля сверкающими лужицами.

– Мистер Хадсон, добрый вечер, – приветствовал одного из вошедших Стоун, помогая мужчинам снять промокшую одежду. В руках второго посетителя был небольшой чемоданчик и футляр, напоминавший по форме пишущую машинку. Стоун безошибочно определил в этом человеке слугу.

– Стоун! Здравствуйте.

– Добро пожаловать, как дела?

– Если бы не дождь, все было бы прекрасно. А у вас тут какие новости?

– Все прекрасно, сэр, все хорошо.

– Я все перепутал, и вот так неожиданно свалился всем на голову… Как вы думаете, лорд Гроули сможет приютить меня на ночь?

– Думаю, что это возможно, сэр.

– Я надеюсь, сегодня ничего особенного здесь не организуется, я не стану помехой?

– Сэр Джеймс ждет к ужину нескольких джентльменов.

– Тогда передайте, что мне только нужно дописать свою колонку в завтрашний номер. Я буду тихо сидеть и работать и не высовываться.

– Как чувствует себя ваш дед, сэр Уильямс?

– Великолепно. Думаю, что я старею быстрее, чем он. А кого сегодня ждут?

– Не представляю, сэр.

– Совсем не представляете?

– Абсолютно, сэр.

– Ну, в любом случае лучше не высовываться, – повторил молодой человек и уверенно пошел в боковой проход, демонстрируя отличное знание дома.

За ним, подхватив вещи, заспешил сопровождающий.

Питер Стоун шел по толстой ковровой дорожке парадной части здания. Коридор был длинный, а мысли дворецкого еще длиннее, поскольку они не оставляли его в последнее время ни на миг.

Питер любил этот старый дом – красные кирпичные стены, потемневшие от времени, но ничуть не осевшие, не истрескавшиеся. Просторные комнаты с высокими лепными потолками, темные дубовые панели и блестящие столы. А эта настоящая минута словно озарила дом еще и каким-то печальным величием, оттого, что долгих девяносто лет он укрывал в своих стенах столько людей. Казалось, тут все живет и дышит – стены, комнаты, стулья, столы, даже влажное махровое полотенце, свисающее над ванной на половине прислуги, даже разбросанные в кабинете книги, бумаги.

Питер уже признался себе, что в горькой своей решимости он больше всего хотел сбежать от этой женщины, которую любил. Из плена этой любви он и жаждал вырваться, чувствуя себя в западне. Все напоминало о ней, любая комната, любое дерево в парке было связано с ней, с ее голосом, смехом, слезами или взглядом. Он хотел бежать от постыдных, как ему казалось, воспоминаний, от яростных споров с самим собой, от душевного смятения, чуть ли не безумия, которое нарастало в нем.