Кристин Хармел - Теория блондинок

— Послушайте, я тут всю жизнь торчать не намерен, — пробурчал он, запихивая банкноту в карман. — Здесь вам не экскурсионный автобус.

Но двинуться с места я не могла. Могла только, приплюснув нос к боковому стеклу, смотреть широко раскрытыми глазами, как Мэтт целуется с Лизой. Нет, с «просто друзьями» так не целуются. На прошлой неделе он так же неистово и страстно целовал меня.

Мир рушился, а я не отрываясь смотрела, как мужчина, который несколько часов назад объяснялся мне в своих чувствах, целуется с другой — прекрасной, изящной, стройной, как тростинка, женщиной.

— Поехали, — наконец выдавила я, не в силах оторваться от представшей моим глазам сцены. — Вперед, ну поехали же! — воскликнула я, вдруг испугавшись, что Мэтт посмотрит на улицу и заметит меня. И получится, что я ему прохода не даю, да еще вдобавок шпионю.

— Дамочка, вы что, совсем? — возмутился водитель. — Вылезать, значит, раздумали, да? Выберите уже что-нибудь одно!

— Отвезите меня домой, — попросила я и назвала адрес. — Обещаю щедрые чаевые. Только поезжайте, пожалуйста.

Его взгляд в зеркале был достаточно красноречив, тем не менее, недовольно бурча под нос, он встроился обратно в поток, и мы покатили.

Когда дом Мэтта скрылся из виду, я откинулась на сиденье и закрыла глаза, тяжело дыша. Мысли разбредались.

Одно я знала точно. Сама виновата. Сомнений быть не может. Если бы я не попыталась сыграть на чувствах Мэтта, выдумав звонок от Питера, ничего бы не произошло. Не понимаю, правда, почему нужно сразу кидаться целовать другую… И все равно его поведение так или иначе продиктовано тем, как несправедливо я с ним обошлась. Это просто своего рода защитная реакция. Ведь то, что произошло между нами на прошлой неделе, не просто игра моего воображения. Я ему нравлюсь. Нравлюсь безоговорочно. А я взяла и своими руками все испортила. Обидела его, и он теперь пытается забыться.

Открыв глаза, я уставилась на проплывающие за окном автомобиля дома. Мы ехали мимо наводненной туристами Таймс-сквер, и мне казалось, что весь мир состоит из прогуливающихся под руку парочек. Нет, одинокие тоже попадались, но сейчас я замечала только счастливых влюбленных; пожилые, молодые, средних лет, они держались за руки, шли под руку или обнимались. Почему я так не могу? Почему не я беззаботно гуляю по нью-йоркским улицам, радуясь, что рядом любимый человек? Почему я каждый раз умудряюсь все погубить? Я в отчаянии стукнула кулаком по потертому кожаному сиденью такси, не обращая внимания на сердитый взгляд водителя в зеркале заднего вида.

Если бы я послушалась своего сердца и простила Мэтта, когда он пришел с извинениями, вместо того, чтобы пудрить ему мозги, сейчас все было бы иначе. Если бы я поменьше разрешала работе выходить на передний план и хотя бы иногда про нее забывала, мне вообще не пришлось бы страдать. Можно подумать, у меня цель жизни — стать лучшим патентным поверенным в городе. А вдруг Питер был прав и я действительно плохо с ним обошлась, поставив во главу угла свои дурацкие, ненужные амбиции? Да, он, конечно, поступил подло, но, может, мне тоже есть в чем себя упрекнуть? А уж в нынешней ситуации с Мэттом вина целиком и полностью моя.

Ну почему я все только порчу?

Наверное, дело все-таки не в работе. Дело во мне самой. Наверное, я слишком требовательная. Или слишком многого хочу. Или слишком сильно критикую близких за видимые только мне проступки. Похоже, я сужу всех, в том числе и себя, по каким-то завышенным критериям. Вот с Джил, например, так и вышло. Она ведь почувствовала, что я чем-то недовольна. Может, то же самое получается с мужчинами? Вдруг я просто не даю им шанса раскрыться? И они бросают меня из-за сложного характера, а работа и успех здесь ни при чем.

Так или иначе, я все-таки загубила единственную возможность, которую за последние три года мне послала судьба, быть с мужчиной, который меня по-настоящему любит.

Такси остановилось у моего дома, и я расслышала, как водитель бормочет себе под нос что-то о том, как вечно к нему садятся «больные на голову». Что ж, может, и так. Я выползла из автомобиля и, сдерживая слезы, захлопнула дверцу. Наверное, я и правда больная. Тогда все еще проще.

Через час я ходила по дому в старых джинсах и футболке, но умыть заплаканное лицо не спешила. Чего ради стараться? Все равно я до старости буду жить одна. Кому какая разница, как я выгляжу?

Я устроилась поудобнее на мягком кожаном диване — и впервые поняла, что ненавижу его, ненавижу за то, что он достался мне в награду за одержимость работой. Нахмурившись, щелкнула пультом, и включился огромный плоскоэкранный телевизор — еще одна из маленьких радостей шестизначного годового дохода, к которому стремишься в поте лица, вместо того чтобы, как нормальный человек, ходить на свидания. Со вздохом я окинула взглядом неизменную гору почтовых пакетов на журнальном столике. А потом одним махом ноги скинула их со стола, так что они разлетелись по всей комнате. Я ненавидела их в тот момент лютой ненавистью, ненавидела свою квартиру, ненавидела все, чем себя окружила, ведь все эти вещи кричали о том, что я в погоне за ними позабыла о самом главном — о любви. А сейчас уже ничего не изменишь.

Нервно грызя ногти, я щелкала пультом, переключая каналы, — всегда обращаюсь к этой вредной привычке, если в жизни что-то не ладится. Наконец остановилась на повторе сериала «Сайнфельд» — шла та серия, где Джордж и Джерри обсуждают, в какой форме должна выйти команда «Янки». Я закусила ноготь на указательном пальце, пытаясь навсегда выбросить сегодняшний день из памяти. Хотелось вернуться на две недели назад, когда операция «Блондинка» еще не началась; когда Мэтт не признался, что я ему нравлюсь; когда я о Питерс и думать забыла, когда никакие навязчивые сантехники-ирландцы не пытались внушить мне, что я сама всему виной…

Вот, пожалуйста, я сама во всем виновата, признаю. Я сама все испортила. И продолжаю портить.

Началась вторая серия «Сайнфельда», и только я успела устроиться поудобнее, чтобы посмотреть, как Элейн будет уворачиваться на свидании от того парня, который любит напирать на собеседника, когда вдруг в дверь постучали.

— Если это опять чертов сантехник, — пробурчала я, сползая с дивана и оглядываясь в поисках бесхозных полотенец, — убью на месте.

Я распахнула дверь, готовая сорваться на любого, кто посмел нарушить мое мрачное уединение. Но когда я увидела, кто стоит в коридоре, у меня глаза на лоб полезли — Мэтт Джеймс, печальный, глаза, как у брошенного пса. Плечи горестно поникли, одет в ту же самую рубашку навыпуск и потертые джинсы, в которых я разглядела его через окно такси.