Сьюзен Льюис - Неукротимый огонь

Строссен поглядел на Оливера с любопытством.

– Перстень не твой, сынок, – мягко сказал он. – Он принадлежит мне. Тебе нужно было только доставить его на место.

– Я это и сделал. После чего кто-то из твоих людей выкрал его у меня из портфеля и переложил в сумочку Рианон. Что я должен был ей сказать, когда она его обнаружила? Что это не мое кольцо?

Любопытство во взгляде Строссена сменилось удивлением.

– Оливер, пятьдесят тысяч – большие деньги. Предлог же всегда найдется.

– Я заплатил за кольцо! – заорал Оливер.

– Правда?

Строссен казался искренне удивленным. Он даже повернул голову, будто ища поддержки у сыновей.

– За последние шесть недель ты забрал у меня никак не меньше того, что стоит кольцо, – горячился Оливер. – Значит, я за него заплатил.

Строссен задумчиво кивнул.

– Я люблю справедливость, – проговорил он, – и должен признать, что здесь ты, может быть, прав. Да, я соглашусь, ты прав. Кольцо, купленное мною для того, чтобы ты подарил его моей девочке, носит сейчас другая женщина. Следовательно, мы можем либо забрать кольцо – вместе с пальцем, либо, как настаиваешь ты, признать, что за него уплачено. – Он вновь задумался. – Знаешь, мне почему-то не хочется, чтобы моя девочка носила украшение после кого-то, так что в этом тебе повезло. Пусть перстень остается у твоей женщины. Да-да. – Строссен кивнул, довольный принятым решением. – Будем считать его компенсацией за страдания, которые ты ей причинишь.

– Тео, ради Христа! – Оливер едва понимал, что говорит. – Нельзя же так играть судьбами людей!

– Оливер, прекрати учить меня, что можно и чего нельзя. Мы заключили договор, согласно которому или ты женишься на моей дочери, или возвращаешь мне все, что от меня получил.

– Я не могу жениться на Марсии, – со вздохом произнес Оливер. – Почему бы иначе я тянул все это время? Она не нравится мне, Тео. Меня передергивает, когда я ее вижу. Неужели ты хочешь, чтобы мужем твоей дочери был человек, который так к ней относится?

Строссен снова кивнул и наморщил лоб, вероятно, обдумывая сказанное Оливером. Наконец он ответил:

– Оливер, я вынужден сделать то, что противно моей натуре. Я намерен простить тебе все гадости, которые ты наговорил о моей дочери. Я прощу тебя, потому что понимаю: ты в аффекте и не думаешь, что болтаешь. Но два дня назад, когда ты давал брачную клятву, ты отдавал себе отчет в том, что говорил. Вот на это оскорбление я не могу посмотреть сквозь пальцы. Не могу, сынок.

Оливер обвел взглядом пятерых мужчин, стоявших перед ним. Почти семейный портрет. Оливер знал, что ему предстоит пережить, и он был бессилен остановить неизбежное.

В дверь номера постучали, и на мгновение почудилось, что настоящий дежурный по этажу спасет его, но старший сын Строссена подошел к двери, кто-то пошептался с ним, а потом дверь снова закрылась.

Оливер по-прежнему стоял возле кровати, закутанный в простыню. Ужас наконец вытеснил безумную надежду ускользнуть от Строссена невредимым.

Старик внимательно выслушал то, что передал ему сын. Он кивнул, пожевал губами, снова кивнул. Затем Рубен отошел от него, тихо переговорил о чем-то с братом и опять уставился на Оливера.

Строссен набрал воздуха в легкие, поднес ладонь ко рту и помассировал нижнюю челюсть, делая вид, что не может произнести ни слова от огорчения.

– Оливер, – наконец заговорил он. – Сын мой, видит Бог, мне не хотелось, чтобы ты ставил меня в такое положение. Я не получаю удовольствия от того, что должен сделать. Я этому нисколько не рад, поверь. Но учти: ты зарядил ружье, ты вложил его мне в руки, и теперь…

Безумным взглядом Оливер окинул всех пятерых. Ему показалось, что он присутствует на собственных похоронах.

– Мне передали сообщение от Джордана, – продолжал Строссен. – Ты ведь помнишь Джо? Ну конечно, ты его помнишь. Так вот, от него пришла весточка. Прости, сынок, я всей душой сожалею, что мне приходится это говорить, но твоя молодая жена…

В глазах Оливера отразился ужас.

Строссен взглянул на одного из телохранителей, затем опять обратился к Оливеру:

– Ты когда-нибудь слышал про месть Фульбера? – дружелюбно спросил он.

Тот непонимающе смотрел на него.

– Фульбер, – пояснил Строссен, – это один француз. Он жил в двенадцатом веке. У него еще была племянница, и звали ее Элоиза*.

* Элоиза была возлюбленной Пьера Абеляра (1079–1142), французского философа, богослова и поэта. Переписка Абеляра с Элоизой и автобиография Абеляра “Истории моих бедствий” – выдающиеся памятники литературы средневековья.

Оливер прекрасно слышал каждое слово, но разум его, переполненный страхом за Рианон, не воспринимал их.

Старик отступил в сторону, чтобы дать одному из своих людей приблизиться.

Внезапно глаза Оливера округлились. Фульбер. Фульбер, дядюшка, вступившийся за поруганную честь любимой племянницы и приказавший кастрировать любимого ею человека.

Лицо англичанина пожелтело, он шагнул назад, закрывая руками мошонку. Ножей он пока что не видел, но не сомневался, что люди Строссена подготовились к визиту, как не сомневался и в серьезности намерений Строссена. Сердце его замерло, потом заколотилось с бешеной скоростью. Магир осел на пол, глядя на приближавшихся к нему людей.

– Тео, это она виновата, – еще проскулил он. – Она просила меня жениться на ней… Она сама…

Глава 14

С минаретов неслись возгласы, сзывавшие мусульман на вторую дневную молитву, когда из заброшенной мечети на дальней окраине города вышли двое закутанных с ног до головы мужчин. В мареве полдневного зноя окрашенные розовой краской стены и башенки слегка колыхались, как мираж, а золотистые песчаные дюны медленно плыли вперед и сливались с горизонтом.

Мужчины оглядели улицу и убедились, что привлекли внимание только одинокого аиста, стоявшего в гнезде на крыше соседнего дома. Из переулка выехал автомобиль, затормозил у обочины. Мужчины уселись на заднее сиденье, сидевшая впереди женщина повернулась к ним. Серое лицо было покрыто испариной. Она как будто хотела заговорить, но передумала и стала смотреть на мечеть. Водитель глядел на нее, дожидаясь, пока тусклые, близко посаженные глазки осмотрят узкие окошки верхнего яруса, а затем – истертую и разбитую мозаику двора. Яркое солнце освещало ее профиль. Волосы мышиного оттенка были забраны в тугой пучок, а в обильной растительности, покрывавшей верхнюю губу, блестели капельки пота.

Увидев все, что хотела, она уселась прямо и не двигалась до тех пор, пока машина не затормозила возле отеля “Мамуния”. В полном молчании трое пассажиров поднялись на второй этаж, и Джо Джордан, тот из мужчин, что был повыше ростом, подвел остальных к дверям номера для новобрачных, в котором мистер и миссис Магир наслаждались всеми прелестями медового месяца.