Татьяна Успенская - Украли солнце

Девушка засмеялась. Ишь, какая смешливая! Но что-то сразу изменилось в их отношениях — напряжение распалось.

— Ну, полно, прости меня. Ты измучился в дороге. Да ещё не повезло: на санитаров нарвался! И я стала нервы трепать! Казалось бы, раз ты брат Любима, можно обойтись с тобой и помягче, но уж очень мир сейчас перевёрнутый: брат предаёт, а то и убивает брата, сын — отца, отец — сына. Понимаешь?! Не понимаешь. Я тоже не понимаю, как это возможно. — Она поёжилась. — К сожалению, на твои вопросы ответить не так просто. Ты ведь и в самом себе многого не понимаешь, что уж говорить о ком-то другом или незнакомой ситуации. Скажи, зачем пришёл в город?

— Брата на свадьбу звать! — Неожиданно он поверил в искренность девушки.

— А вот и не только. Брата ведь можно вызвать письмом! Что-то ещё толкнуло тебя самого явиться сюда?!

И так мягко, так ласково смотрела на него девушка, что он позабыл про всякую осторожность. Стал рассказывать о селе, о своём недоумении перед двойной жизнью, о том, что услышал в автобусе, о жалости к людям, желании помочь им. Даже о тайных надеждах на необыкновенную жизнь сказал: хочет, чтобы люди слушали его!

— Это уж совсем неожиданно — слава понадобилась?! Как странно, в Любиме тщеславия совсем не было. Вкусившие славы и власти слепнут и глохнут.

— Да нет, я… понимаете, сам не знаю почему, бывает тесно… — Замолчал, ощущая неловкость, но тут же вдруг стал читать стихи: одно заканчивал, начинал другое. С последним словом вздохнул глубоко впервые за много дней.

— У нас украли солнце, — сказала девушка. — Каждого из нас сторожит смерть. А препарат «Ц» — квинтэссенция нашей системы. Тот, кто вдыхает его или получает с пищей, теряет своё «я», становится «гармоничной» личностью, то есть идеальным рабом. Урожаи и мясо попадают на кладбище. На все вопросы я тебе ответила?

— Что за кладбище? Как можно украсть солнце? Кого делают рабом? Я не понимаю.

Ветер чуть не скинул их с террасы, Джулиан еле успел одной рукой ухватиться за ограждение, другой придержать девушку.

— Нормальному человеку и невозможно понять. Постепенно разберёшься сам. Пойдём, покажу тебе несколько цехов.

— Нет, погоди! Неужели все смирились?

— Кто знает, — девушка пожала плечами. — Может, и не все. Идём, у меня ещё много дел сегодня. — Она пошла к выходу. Он заступил дорогу.

— «Может, и не все»! — передразнил её. — Посреди бела дня людей уводят на мучение или превращают в рабов, а у неё, видите ли, дел много! Никуда не пойду, пока не объяснишь всё по-человечески. Я тебе ничего дурного не сделал. Что ты играешь со мной в кошки-мышки?! У нас ребята так забавляются. Дадут кошке кусок сала на верёвочке, она проглотит, а они давай тащить обратно. И хохочут! Не отпущу, в сосульку превратишься. Отвечай, есть сопротивляющиеся?

— Ну, есть.

— Познакомь меня с ними! Пожалуйста! Может, и я…

— Не спеши. Это путь тяжёлый и опасный. А если придётся принести себя в жертву? — Странно, дядька на всех собраниях талдычит: «Надо принести себя в жертву!» — Не спеши, — повторила девушка. — У человека жизнь одна.

Странно, она повторяет слова Григория?!

— Как тебя зовут? — спросил.

— Конкордия. Можно Кора.

Снова коридор, бесконечный. Идут и идут. Но вот Конкордия нажимает кнопку, вводит его в цех.

— Здесь происходит формирование личности, — едва слышит он её голос, хотя на уши давит тишина. Он мотает головой, а ощущение глухоты не исчезает.

Цех уходит вглубь. Узок. Станки небольшие. Слева и справа от каждого — контейнеры. Из левого трудолюбец берёт какой-то предмет, похожий на стеклянный футляр, вкладывает в отверстие, подхватывает выброшенный станком точно такой же футляр, кладёт в контейнер справа. Сгибается — разгибается, сгибается — разгибается. Движения механистичны и быстры. Футляр разобьётся, если его не подхватить вовремя! Люди — в беспрерывном движении, не имеют возможности ни словом переброситься, ни передохнуть.

Конкордия за руку выводит его из цеха.

— Заложило уши, как под водой! Что там происходит? Разве станок выдаёт не тот же предмет, что в него вложили?!

— Тебе в школе не объясняли, что такое диалектика? Важно не только то, что происходит с предметом труда, но и то, что происходит с трудолюбцем. — Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Конкордия проходит несколько метров, нажимает кнопку. Другой цех.

Комариный писк сверлит мозг. И пол, и сам Джулиан трясутся, точно подключены к электросети. Конкордия выводит его и из этого цеха, хочет нажать следующую кнопку.

— Не могу больше! Заболел, — останавливает он её. — Что они делают? Я тоже должен в цехе работать?

Полутёмный коридор. Сосёт в животе, в голове стучит, подгибаются ноги. Плетётся за Конкордией, выходит на террасу.

Тёплый рассветный час в степи. Сначала солнце выплёскивает лучи, потом выкатывается само, каждый листок слепит. Здесь тьма, и от холода он одеревенел.

— Может, и придётся какое-то время поработать.

— Я не хочу! — И замолчал. Кого интересует, чего он хочет!

— Конечно, ты пришёл сюда не для того, чтобы мучиться в цехе. Но кому принёс свои стихи? Не одни и те же они для нас и для них! — Конкордия вскинула руку вверх. — Чьего признания жаждешь ты? Должен выбрать. Пока не поздно, катись домой, не всем по силам жить здесь. Тебе страшно, можешь не выдержать. И другим не поможешь, и себя не спасёшь.

— Ты за меня не решай, что мне делать!

Как сумела девчонка угадать его тайные мысли и чувства?

А ведь брату не сказала бы ничего подобного, сразу видно, какой Любим.

— Сама-то почему такая храбрая? — спросил, не скрывая обиды. — Умирать не страшно?

— Ну чего кипятишься? Подумаешь, страшно! Всем страшно. Первое время дышать боялась. Только ко всему человек привыкает. У меня выхода нет. Или трясусь, как заяц, и в этой тряске от того же страха могу сдохнуть, тогда проку от меня никакого, или пытаюсь что-то делать, кому-то помогать. Но у меня выхода нет, — повторила. — Бойцы Возмездия решили, что в нашем селе спрятались бунтовщики, огнём смели его с лица земли вместе с родителями, младшими братьями, подружками.

Холод в тишине дерёт нос и щёки.

— Как ты спаслась? Как сюда попала?

— Шеф подобрал на дороге, я тогда совсем ребёнком была. Можно сказать: отцом стал мне! Идём, что ли, к нему, если решил остаться. — Конкордия тяжело вздохнула, пошла было к выходу, остановилась, сказала жёстко: — Но запомни, если подведёшь его, я сама тебя убью! — Неожиданно улыбнулась. — Не спасут тебя ни твои небесные глазки, ни твои стихи.

Снова коридор. Один. Второй.