Линда Йеллин - Такая милая пара

– У меня в голове крутится одно и то же. Будто мы разговариваем с Майклом, и я умоляю его: «Давай уедем из Чикаго, давай уедем в горы! Заведем там детей. Давай будем счастливы, и ты не заболеешь и не умрешь!»

Пайпер облокотилась о спинку кушетки:

– Опухоли в мозгу не возникают от того, что человек чувствует себя несчастным.

– Но некоторые думают именно так. Некоторые думают, что человек может убедить себя, что он болен.

– Я – психиатр, – ответила Пайпер. – И я категорически отрицаю возможность того, чтобы у человека возникло то, что сейчас у Майкла.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты говорила, что это – глиома четвертой степени?

– Да. Ну и что?

Пайпер снова крепко обняла меня.

– А то, что в Спрингфилд тебе лучше отправиться как можно быстрее.

Так как уснуть я все равно не могла, то решила написать Майклу письмо. Думаю, первый проект Конституции был закончен гораздо быстрее.

Сочинив текст, я переписывала его снова и снова, пока, как мне показалось, не написала именно то, что хотелось: «Дорогой Майкл, мне становится плохо, когда я думаю о том, что ты болен. Мы с тобой как бы связаны одной нитью – если тебе тяжело, я тоже не нахожу себе места...'«

Конечно, я не смогла выразить все свои чувства, всю любовь на бумаге. Я боялась, напиши более откровенно – и цензура в лице Гордона встанет на пути моего послания к Майклу. Потом я стала гадать, как он его получит. Возможно, одна из сестер прочитает его вслух? Как он сам сможет одолеть его? Не знаю. Я так мало знаю.

Утром я отправила письмо «заказным» и могла не беспокоиться, что оно затеряется в недрах почтового ведомства.

А несколько дней спустя я вспомнила о Весе.

Сообщил ли ему кто-нибудь? Ведь он был лучшим другом Майкла и нашей семьи. А Клиффорд и Бенни – они знают?

Знают, все знают. Некто, посещающий один храм с семьей Ведланов, покупая у Бенни урну для мусора, поведал тому о происходящем. Они были страшно возмущены, что никто не подумал даже позвонить им... А я злилась на Веса, что он не позвонил мне. Но я ничего не сказала. Сейчас это все отошло на второй план.

Мы поговорили о Майкле, но так, как будто бы он уже умер. «Помнишь, как он делал это?..» «А помнишь, как он делал то?» Я рассказала, что родители хотят перевезти Майкла в Спрингфилд.

– Рад, что они собираются сделать это, – сказал мой собеседник. – Я буду ездить к ним каждый день, мы станем ходить в кино. Есть гамбургеры. А если он не сможет играть в гольф, то хоть посидим, посмотрим. Это будет здорово!

Целыми днями я старалась не отходить от телефона.

Боялась пропустить звонок. Гордона? Майкла? Чей-нибудь. Прошло уже две недели. Майкл уже должен был находиться в Спрингфилде.

Время я проводила, читая книги о смерти. О раке. О неизлечимых болезнях. «Смерть в Венеции», «Смерть торговца». Если проходя мимо книжного магазина я замечала на обложке слово «смерть», то тут же вытаскивала кошелек.

– Ты делаешь себя несчастной, – говорила моя мать, видя, что я читаю.

– Повышаю свой образовательный уровень, – огрызалась я.

– Доведешь себя до сумасшествия. Ну, позвони же туда. И хватит, пожалуйста, делать вид, что ты стоишь на краю могилы.

В конце концов, я решила последовать ее совету.

И как же Гордон был рад, что я позвонила!

24

Когда я была совсем маленькой, мать по воскресеньям возила меня с «визитами вежливости» к моему прадедушке...

Слепому, болезненному, древнему человечку, целые дни коротавшему в кресле.

...Майкл сидел в кресле, придвинутом к окну, из которого открывался красивый вид. Первое, что бросилось мне в глаза, пока я поднималась по ступенькам, собирая в кулак все свое никуда не годное мужество, был его хрупкий затылок на фоне такого огромного чванливого кресла. Наконец Гордон открыл дверь, и я поцеловала его в щеку. Норма с вязанием устроилась на диване. Я и ее клюнула в щеку. А затем повернулась к Майклу. Или к тому, что когда-то было Майклом.

Он был таким же костлявым и высохшим, как и мой усопший прадедушка. Он замер, сложив руки на коленях. И только правая нога подрагивала. Один глаз закрывала черная повязка, подобная той, что носили пираты, а поверх нее были надеты очки, похоже, купленные в дешевой аптеке.

Норма объяснила, говоря о Майкле почему-то как о чем-то неодушевленном, что то ли операция, то ли лечение, то ли рост опухоли, – привело к тому, что у него начало двоиться в каждом глазу. И он видел одновременно аж четыре изображения! Но, вроде бы, эта повязка позволяла ему сложить разрозненные фрагменты и видеть не более двух объектов сразу.

– Может быть, это и пройдет, – закончила она, – кто знает?

Одет он был в полосатую рубашку и плохо сидящие полосатые льняные штаны. Все это, а так же коричневые носки и белые теннисные туфли, было, видимо, позаимствовано из гардероба его отца. Гордон объяснил, что вещи Майкла еще не прибыли вместе с багажом из Портленда.

Руки Майкла, такие сильные когда-то, поражали своей худобой. Роскошная шевелюра – обкромсана на затылке, будто некто обкорнал его тупым кухонным ножом. И только одна вертикальная полоска, в дюймах трех выше шеи – там, где у него брали биопсию, была тщательно сбрита. Виднелся длинный тонкий шрам. Я не позволила себе вздрогнуть, когда мой взгляд остановился на этом шраме.

Вообще-то, спереди Майкл выглядел совсем неплохо, если не считать повязки, высохших рук и двух больших красных меток, оставленных рентгенологом в уголках его глаз. Сбоку же казалось, что он пользовался услугами того же парикмахера, что Билл Лугоси из «Франкенштейна».

Сидел он как-то устало и выглядел неуверенно, оказавшись в центре нашего внимания. Мучившая его дрожь не прекращалась. Нога постоянно тряслась, как будто весь его страх был локализован в этом месте. Было видно, как он старается, но никак не может справиться с этим.

Все последнее время меня терзал такой ужас, что я его больше никогда не увижу. И в эти первые секунды, наблюдая и автоматически фиксируя все эти изменения, я даже была способна сохранять улыбку. Никак не могла себе позволить выглядеть шокированной или напуганной. Только не перед Майклом. Он заговорил первым, уставившись на меня печальным и теплым взглядом:

– Уж не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу.

– И не надейся на это, – какими глупыми были мои слова. И совершенно неуместными. Но, по крайней мере, я не рыдала.

Неподалеку от кресла стояла скамеечка для ног. Поцеловав его, я устроилась на ней. Чувствовалось, что родители смущены. Они старались не смотреть в нашу сторону. Стараясь говорить как можно тише, чтобы придать нашей беседе оттенок интимности, я обратилась к Майклу: